сайт Алексея Кофанова
Художник Николай Кофанов
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:52

     

Мой отец, художник Николай Кофанов (1943-1998) известен в первую очередь как оформитель книг. Вот эти его работы есть почти в каждом доме:
 

           


        Однако творил он и как живописец, и как станковый график, и как экслибрисист - и даже как писатель и мыслитель.
        Я постараюсь шире познакомить вас с его творчеством.
        И для начала - три статьи о нем. Первая написана известным искусствоведом, вторая - филологом.




 
Игорь Мямлин, профессор СПб ГХП Академии
СВЕТЛЫЙ ЧЕЛОВЕК. СВЕТЛЫЙ ХУДОЖНИК
        Личное знакомство наше произошло в Союзе художников, видимо, в конце 70-х годов. Услышав, как мой будущий собеседник заикается, я не то чтобы растерялся, а мгновенно подумал, как «не заметить» этого, чтобы невольно не обидеть Кофанова. Поздоровавшись, я сразу сказал: «Николай Ильич, пожалуйста, не спешите в разговоре, так как у нас уйма времени, а неспешная беседа приятнее для собеседников». Видимо, поняв мою «хитрость», Николай Ильич приветливо улыбнулся — и уже через десять-пятнадцать минут заикание почти исчезло, мы разговаривали вполне спокойно. Думаю, не будь этого качества, Николай Ильич был бы — по своей доброй душе и мастерству — прекрасным педагогом. И… он действительно занимался педагогикой — лет пять он как почасовик учил студентов Института имени Репина шелкографии — одной из трудных техник печатной графики. И только болезнь заставила его прекратить эту работу.
        Нередко мы встречались — то на выставках, то в Союзе художников, то в музеях (главным образом, почему-то в Русском музее). Эти контакты всегда были естественны и радостны, ибо Николай Ильич привлекал к себе как человек — душевный и доброжелательный. И, конечно, как художник — думающий, а не просто образованный.
        Общаться с Николаем Ильичом было легко и приятно. Легко, ибо он был очень чуткий собеседник, не поддакивающий коллеге, а имеющий свой взгляд на предмет разговора. А приятно потому, что был он внимателен и доброжелателен. Его чуткость не была «игрой» в вежливость, а отражала его душу, его характер. Ему было легко высказать дружеское (даже и критическое) слово по поводу той или иной работы. И не только сказать, но и напечатать свое суждение. Ибо он всегда чувствовал, что речь идет не об «амбициях» художника и критика, а об их искренней заботе о деле, об общем деле Искусства.  Пишу это слово с большой буквы, так как это точнее всего характеризует отношение Кофанова к делу своей жизни.
        По моей просьбе Николай Ильич написал несколько слов о себе — мне хотелось знать, кто из художников являются его учителями. Ответ, несмотря на кажущуюся пафосность, был по существу: «Мои Учителя (так! — И.М.) — Данте, Петрарка, Леонардо, Гольбейн, Фаворский, Мазереель. Мне тридцать семь лет, мастером себя не чувствую. ПРЕДЧУВСТВУЮ. Февраль 1981 г.»

        Когда в 1987 году в Павильоне Росси (Летний сад) готовилась выставка его работ, Кофанов попросил меня написать небольшую статью для иллюстрированного буклета. Не для «самоцитирования», а для показа кофановского уровня достижений тех лет, приведу несколько абзацев из нее.

        «Творчество Николая Ильича Кофанова вот уже полтора десятилетия связано с Ленинградом… Здесь он органично вписался в среду ленинградских художников, по праву завоевывая симпатии зрителей своей нешумной, искренней деятельностью человека, влюбленного в литературу, в графику, в живопись, в архитектуру — а главное — в жизнь, в нашу живую повседневность.
        Литературные познания Кофанова, соединяясь с его любовью — к архитектуре, закономерно привели художника к созданию нескольких серий гравюр — «Ленинград», «Литературные места Ленинграда». Город Пушкина, Достоевского, Блока в его рисунках, переводимых в гравюры, во многом традиционен. Иначе пока и быть не может, ибо пройти мимо ленинградской классики для Кофанова немыслимо. И не просто «пройти», а изучить ее, проанализировать глубоко, пристрастно, уважительно — ибо творчество А.П. Остроумовой-Лебедевой, П.А. Шиллинговского, художников среднего поколения А.А. Ушина, О.А. Почтенного, В.В. Тамбовцева, В.И. Сердюкова стало для Кофанова подлинной школой мастерства и вкуса. Преодолевая гипноз авторитетов, Кофанов пробует найти свой взгляд на город, дать свое понимание и восприятие его архитектуры. В этом плане интересен его лист панорамного характера «Вид на Неву и Стрелку Васильевского острова», который во многом убеждает, хотя отдельные части его не в полной мере являются завершенными, если говорить об их слитности и неразрывности в композиции всего листа. Думается, работа эта будет продолжена и успешно доведена до конца.
        Одна из самых ценных черт художника — стремление к сохранению и развитию национальных традиций в искусстве. Он делает это, изучая и шедевры мирового искусства, результатом чего являются, например, мастерски стилизованные, изящно нарезанные гравюры к книге стихотворной лирики Сапфо (1981). Но главным в работе для Кофанова становятся традиции отечественного искусства в их комплексном восприятии как литературно-художественного целого. Отсюда его первые успехи в иллюстрировании и оформлении книг Ф.М. Достоевского, А.И. Куприна, Ф.А. Абрамова. Делать исчерпывающие выводы по этим работам пока преждевременно, ибо решение задач подобной сложности — работа не одного года, но отметить перспективность и плодотворность такого подхода к делу необходимо.
        Среди выставленных гравюр к произведениям Ф.А. Абрамова, бесспорно, выделяются заставки к его повестям и рассказам. Небольшие по размеру, они очень емкие по сути — и по смыслу, и по композиционным и графическим достоинствам. Дух России, органичность ее мира — в слиянии природы, архитектуры, быта — душевная чистота и красота оказались переданными художником в миниатюрах, выразительность которых превосходит то, что сделано в крупноформатных иллюстрациях. Думается, работа над книгой произведений Абрамова станет для Кофанова и душевной потребностью, и школой совершенствования мастерства, о котором уже можно говорить обоснованно.
        Для всех, знающих Кофанова-графика, живописные произведения художника во многом неожиданны. Ведь работая в черно-белой графике, он добивался успеха, используя классические средства выразительности — контрасты белого и черного, ритм пятен и линий, остроту силуэтных и ритмических элементов. В живописи многое стало иным, и прежде всего оттого, что зазвучал цвет. Его роль тут определяет и стилистику, которую ищет художник, и поиск своей интонации. Несомненно, такой Ленинград — более «домашний», более спокойный, более камерный, менее торжественный, менее гармоничный, чем тот, который мы знаем в реальности и который привыкли видеть на холстах многих живописцев. Состояние природы (время года, времен суток) для Кофанова чрезвычайно важно, ибо один и тот же мотив архитектуры в разных условиях времени и освещения становится почти неузнаваемым. Это дыхание города, жизнь его домов, улочек и переулков, их изменяемость и неповторяемость захватывает художника и волнует его. И всем этим — как бы впервые увиденным, неповторимым и пережитым — Кофанов делится со зрителем, приглашая его посмотреть на такой, «свой» Ленинград.
        Одним из неожиданных, хотя и логичных объяснений влечения художника к живописи может оказаться статья Кофанова, опубликованная в межвузовском сборнике научных статей Сыктывкарского госуниверситета в 1984 году — «Цвет в произведениях Леонида Андреева и в живописи экспрессионистов». Соединив эмоциональность художника с рациональным подходом ученого, Кофанов сделал интереснейший анализ проблемы, решить которую можно было только на стыке искусства и науки.
        Значительны достижения художника в создании экслибрисов (книжных знаков). За пятнадцать лет работы он создал в технике гравюры на пластике около трехсот книжных знаков. Лучшие из них связаны с мотивами архитектуры Ленинграда и среднерусского пейзажа и с не уступающими им экслибрисами на литературные сюжеты (в том числе, портретные) — и в первую очередь «Пушкиниана». Радует творческий рост художника в этой сфере графики, ибо сыроватость композиции и примитивность рисунка, имевшиеся в ранних экслибрисах Кофанова, ушли в прошлое, и теперь художник, уменьшив количество знаков, резко улучшил качественный уровень своих книжных миниатюр.
        Работы Николая Кофанова неоднократно публиковались на страницах газет, журналов, альманахов, каталогов. Чаще всего публикуются его экслибрисы, так как география выставок, на которых он участвовал книжными знаками, поистине удивительна: Минусинск, Кемерово, Баку, Рига, Вильнюс, Минск, Горький, Воронеж, Москва, Ленинград. За рубежом его работы видели зрители Праги, Братиславы, Варшавы, Будапешта. Но, может быть, высшая радость художника состоит в том, что навсегда ушли в жизнь оформленные и иллюстрированные им книги — «Буквы одуванчика» А. Ибрагимова, «Спасибо сентябрю» М. Небогатова, «Избранное» А. Майкова, «Русь» А. Кольцова, «Лирика» Сапфо, «Стихотворения» Роберта Браунинга, «Повести и рассказы» И.А. Бунина, «Река жизни» А.И. Куприна, «Повести и рассказы» Ф.А. Абрамова, «На своей единственной земле» И. Фонякова.
        …Неторопливый, спокойный, ровный в общении, доброжелательный, располагающий к себе человек — таков Кофанов в жизни. Эти качества его натуры отражаются в его творчестве — нешумном, искреннем, полном душевного тепла, любви к людям. Любви к Жизни, которую он отражает своим искусством. А это — и источник, и залог творческого поиска, творческого роста, о чем с достоинством и рассказывает выставка, которую вы посетили».

        В 1986 году художник подарил мне любовно сделанную подборку гравюр «По местам Ф.М. Достоевского», добавив к ней еще и портрет Федора Михайловича. Эти оттиски, красивые сами по себе, оказались еще и очень точными, документально-топографическими. Неслучайно все одиннадцать листов имеют название и адрес («Дом Раскольникова», Столярный пер. 19; «Дом старухи-процентщицы», Екатерининский канал 104; «Дом Сони Мармеладовой», Екатерининский канал 73). В расширенном составе все они, к счастью, оказа-лись изданными огромным тиражом (50 тыс. экз.) — как иллюстрации к книге В.С. Бирон «Петербург Достоевского» (ее издало Товарищество «Свеча» в 1991 году). А упомянутый выше портрет Ф.М. был опубликован как фронтиспис к его книге «Двойник» (Кемерово, 1983).
        Пушкинская тема решалась Кофановым столь же деликатно, бережно — будь то книжные знаки или пейзажи «пушкинского Петербурга». Он любил вводить в свои экслибрисы сюжеты, прямо или косвенно затронутые поэтом. То это «Лукоморье», где русалка на ветвях сидит, то «Золотой петушок» с мудрым звездочетом, то Борис Годунов, стоящий в Кремле (и надпись — «Да правлю я во славе свой народ»), то… парный портрет — Пугачев рядом с Пушкиным! (С особенной любовью Кофанов делал экслибрисы для музеев — и для Музея-заповедника Пушкина в Болдино, и для литературного музея Пушкина в Чехии в Бродзянах).
        …И, конечно, пейзажи Петербурга, Михайловского, Тригорского, Царского Села — не столько торжественно-мемориальные, сколько задушевно-лирические.

        Радостно было видеть постоянный творческий рост художника, который ставил перед собой всё более сложные задачи и с которыми справлялся мастерски.
        Не об этом ли говорит его графическая серия «Китеж», в которой доминируют храмы, церкви, часовенки, стены и башни «града сокровенного»? Или прекрасные акварели, изображающие русскую архитектуру — от избушки до храма?
        Храм для Кофанова был не просто памятником архитектуры, но совершенно особым местом: там, в кругу икон и фресок, человек чувствовал себя в возвышенном состоянии духа. Особенно остро я ощутил это, когда Николай Ильич, даря мне каталог своей выставки 1993 года, сделал (это было 22 мая 1993 г.), загадочно улыбаясь при этом, такую надпись: «Радуйся, Николае, яко тобою от страстей телесных избавляемся; радуйся, яко тобою сладостей духовных исполняемся. Радуйся, Николае, великий чудотворче.
        Акафист святителю Николаю».
        Поразмыслив над особенностью такой нестандартной надписи, я вспомнил, что это — память о дне рождения самого Николая Ильича и о его «соименном» святом.

        Прогнозы о творческом росте оказались правильными: и в работе над книгами, и при создании книжных знаков Николай Ильич брал всё новые высоты. Но подлинной вершиной его творчества стали два цикла станковых гравюр — «Легенда о граде Китеже» (1992) и совместная работа с сыном Алексеем «Дни творения» (1997), ставшая лебединой песней художника. Эти листы, наполненные большими чувствами, несут в себе огромную душевную энергетику, неотрывную от духовных поисков и обретений, пришедших к мастеру в последние годы жизни. В них главное — повышенное внимание к категориям вечным — Бог, Мир, Родина, Народ, Человек. Об этих листах нельзя говорить бегло, отделываясь банальными скороговорками, а в кратких воспоминаниях сделать их анализ и невозможно, и неуместно.
        Словами о Великом и Вечном я и закончу эти страницы памяти об одном из самых светлых россиян, которые мне когда-либо встречались в жизни.




 
Георгий Цветов
(филолог, доцент СПб государственного университета)
И покрыл Господь дланью своею
(из брошюры «Николай Кофанов». СПб, 1993)
«И хотящему идти в таковое место святое никакого мысла не иметь лукавого и развращенного, смущающего ум и уводящего на сторону мысли того человека, хотящего идти. Крепко блюдись мыслей злых, стремящихся отлучить от места того. И не помышляй о том да о сем. Такового человека направит Господь на путь спасения».
Из легенды о граде Китеже

        Эта легенда – точка отсчета его биографии. В ней истоки самопознания и поиска гармонии.
        Время действия легенды приходится на май 1943 года. Место действия – земли Нижнего Новгорода.
Любая фантазия должна поблекнуть перед действительностью! Что тут мудрствовать, если и так стояла весна с солнцем истовым и ласковым, с ручьями, пением птиц, со снующими жуками-мурашами среди жухлой прошлогодней листвы и острых стрелок новопроклюнувшихся травинок, с пронзительной голубизной неба… Где еще возникать чуду, сказке, легенде?!
        Остается только представить женщину, то поездом, то подводой, то пешком пробирающуюся из Нижнего в родную деревню – и услышать, как в самом центре Руси под сердцем этой женщины постукивает сердчишко готовящегося к появлению на свет Божий младенца.
        И угодно было судьбе распорядиться так, что дорога, ведущая женщину к дому, уперлась в воды Светлояр-озера, скрывшие от неприятеля во времена стародавние град Китеж. Со дна ли озера или из-под Господней длани, защитившей от врагов чудный город – но уловила женщина в чуткой тишине отдаленный перезвон колоколов, обмерла от ощущения вечной красоты, от осознания непрерывности бытия.
        И просветленная, добредя до родной деревни, 22 мая родила женщина мальчика, которого нарекли Николаем. И стать ему художником было, что называется, на роду написано. И обречен он оказался всю жизнь прислушиваться к тому колокольному звону и пытаться разглядеть за Господней дланью спасенную красоту вечную.

        (…)За время существования «града Петрова» повелось считать, что кровная сопричастность северной столице сама собой обеспечивает высокую образованность, изысканность манер, всестороннюю эрудицию, утонченность вкуса… И то, что Н. Кофанов – не коренной ленинградец, никак не укладывается в голове. Ведь его приобщенность к петербургской культуре угадывается и в строгой графике экслибрисов, и в приверженности литературно-урбанистической тематике его гравюр, навеянных жизнью и творчеством А. Пушкина, А. Блока, Ф. Достоевского, в наследовании традиций таких художников, как А. Остроумова-Лебедева, М. Добужинский, П. Шиллинговский, А. Ушин…
        Неоднократно собираясь написать о работах Николая Кофанова, я как бы спотыкался об этот факт его биографии. Загадкой оставалось и то, как в примелькавшихся, назойливых ракурсах ему удавалось увидеть скрытое до него, тайное, хранимое городом в неприкосновенности. Конечно, такому видению города способствовали лекции по литературе, прослушанные у В. Проппа, Г. Макогоненки, Г. Бялого на филфаке ленинградского университета, занятия по прозе начала ХХ века в семинарах Л. Иезуитовой и Л. Крутиковой-Абрамовой. Но все же вопрос о корнях, уходящих в нижегородскую почву, не давал мне покоя – пока не осенила идея первооткрытия, удивления, остроты восприятия…
        Н. Кофанову состояние Колумба было подарено судьбой – тогда, когда он уже осознавал себя художником. Благодаря этому свежесть, новизна видения города в творчестве Н. Кофанова заняли место врожденной причастности к его судьбе.
        Кроме этой загадки назойливо давала о себе знать еще одна очевидная неувязка. В голове не укладывалось окрепшее у Н. Кофанова сочетание двух тем: петербургской и древнерусской. «Западническая» и «русофильская» ориентированность этих тематических направлений как бы раскалывала целостность художника.
        Однако находясь в его мастерской, где бок о бок висят изображения Петербурга и Углича, Ярославля, Ростова Великого – я никогда не ощущал разностильности, несочетаемости увиденного. Напротив, всегда возникало чувство уравновешенности, гармоничности, единства. И проистекало это, как я себе объясняю, из-за единственности цели, преследуемой художником: он во всех случаях пытался дознаваться первопричин лада, гармонии, соразмерности – в их национальном понимании. Ему всегда важно было за Господней дланью различить очертания града Китежа, вобравшего в себя представления русского человека о Красоте.
        В своих петербургских работах художник не только «заново отстраивает» разрушенные церкви, но и как бы реставрирует религиозную основу церквей сохранившихся, но закрытых – выявляя их одухотворенность, святость, благостность – то есть те качества, которые выразительно запечатлены в листах древнерусского цикла.
        Эта-то атмосфера, прежде всего, и делает творчество художника цельным.

        В своих работах Н. Кофанов сразу же попытался преобразовать цвет в свет. Уже в черно-белой графике петербургского цикла возникло небесное свечение севера, которое определило успех этих листов. Уже тогда, в графических работах художника небо было не фоном, но жило по своим световым законам, становилось притягательным центром чуть ли не каждой работы.
        Внимание мастера к небу усилилось с обращением к живописи. Как он составляет краски, которые без преувеличения можно назвать петербургскими – загадка. И на нее я даже ответа искать не буду, ибо разгадка связана с тем художественным «чуть-чуть», обнаружение которого и порождает вспышку прозрения, эстетического открытия.

        В начале 90-х годов легенда о невидимом граде Китеже обрела под резцом Н. Кофанова графическое воплощение. Пересказанная языком графики легенда вобрала в себя и сюжетную канву, и внутреннюю историю духовного мужания русского народа.
        Диву даешься скупости изобразительных средств, задействованных в этих листах, и их потрясающей философско-эмоциональной наполненности. В них, как правило, использовано по 3-4 доски с черной, желтой, красной и синей красками. Однако меняющиеся пропорции создают разнообразные настроения – от спокойного до набатного. Эмоционально-цветовые вариации поддержаны разнообразной техникой штриха. Создаваемая то квадратная, то ромбовидная, то параллельная сетка, образующая муар, усиливает воздействие красок.
        В отличие от прежних работ художника стены церквей не только отражают солнечные лучи, но излучают собственный свет добра, справедливости, самопожертвования, чистоты.
        Иконописные традиции и традиции иллюстратора Библии Василия Кореня безошибочно угадываются не только в композиции, символике, деталях, но и в самой духовной сути запечатленного. Каждый лист – это молитва во славу родного народа, во спасение народной души. И как своевременно слово художника, обращенное не только ко Всевышнему, но и к соотечественникам!
        Открытый ныне Николаем Кофановым град Китеж должен вновь стать отправной точкой для постижения Красоты.



 

Вечная память
Газета «Смоленский храм» 1999 №1 (автор не указан)
        30 декабря 1998 года на 56 году жизни завершился земной путь петербургского художника Николая Ильича Кофанова, долгое время бывшего прихожанином нашего храма. Творчество Николая Ильича было проникнуто глубоким христианским чувством. В своих графических и живописных работа Николай Ильич часто изображал православные храмы, поистине бывшие для него прибежищем, где он черпал духовные силы; среди его графических работ – серия «Утраченные храмы Петербурга». Особое место в графическом наследии Николая Ильича занимает большая гравюра посвященная св. блаженной Ксении Петербургской, к молитвенной помощи которой он неизменно прибегал.
        Несмотря на тяжелую болезнь, пока позволяли силы, Николай Ильич посещал богослужения в нашем храме, регулярно исповедывался и причащался Св. Христовых Тайн. Всей своей недолгой земной жизнью Николай Ильич являл пример христианской доброты, терпения, благодарности Господу, как бы трудно и скорбно ни было переживаемое. Теплая молитва, бодренность сердца, внутренний мир были щедро дарованы ему Богом. Мирной и безболезненной была и его кончина.
Отпевание раба Божия Николая 4 января 1999 года совершил иерей Александр Лесюис.
        Да упокоит Господь душу усопшего раба Своего новопреставленного Николая в селениях праведных!

 

Итак, творчество Н.И. Кофанова:    ЭСТАМПЫ     ЖИВОПИСЬ    ЭКСЛИБРИСЫ     КНИЖНОЕ ОФОРМЛЕНИЕ

 
Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz