сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 5
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:58

стр.1  стр.2  стр.3  стр.4  стр.5  стр.6  стр.7  стр.8  стр.9  стр.10  стр.11  стр.12  стр.13  стр.14  стр.15  стр.16  стр.17  стр.18  стр.19  Вторая часть

Эон 2. Проблески личности
Десять угробленных лет

       Сейчас будет злоба – так что можете главу пропустить.
       Школу ненавижу. Что говорят в институте первокурсникам любой специальности? – «Забудьте выученное в школе, как страшный сон!»
       Потому что информацию там дают искаженно, глупо – и при этом жутко объемно (надо же чем-то часы набить!). Мозги засоряют. Ну за каким чертом знать, сколько «битов» в «байте»? Желающий стать программистом всю эту лабуду легко усвоит на первом специальном занятии, а больше это никому никогда не пригодится. А ведь сдавали, мучились… Но вот элементарно включать компьютер и делать на нем какую-нибудь полезную работу (хотя бы печатать этот самый текст) меня не научили.
       Из школьной математики в реальной жизни нужна только таблица умножения (кстати, не знаю, кто как, но я учил ее по-писательски – звуково. Увидев «5∙6», я должен перевести это в звуки: «пятьюшесть» – и тогда само всплывет окончание стишка – «тридцать»). «Логарифмы», «арктангенсы», «интегралы» я с великим облегчением забыл навсегда.
       Или: вам в жизни пригодились «циклопарафины»?! Согласен: не повредит знать кислоты, щелочи, металлы – но циклопарафины?
       Бессмысленны уроки русского языка в нынешнем виде: шпиговка мозгов «правилами». Я языком работаю, книжки пишу – но из правил помню только "ЖИ и ШИ пиши через Ж и Ш"! Моя «врожденная грамотность» создана чтением великих классиков: я невольно впитывал живой и чистый язык. То же касается иностранных языков. Из уроков английского помню лишь натужно впихиваемый в нас какой-то «презент пофиг». Уверен, что 95% англоязычных людей тоже понятия не имеют, что это за хрень…
       Вместо уроков языка следовало бы усилить литературу – да так, чтобы увлечь детей книгами. В реальности же к ним вырабатывается только отвращение.
       Меня никто не учил ярко и парадоксально мыслить, радоваться солнечному лучу, грамотно тренировать тело, спокойно принимать житейские неудачи…Чему ж еще учить, если не этому?!
       Что я предлагаю? Увы, ничего. И не спешите злорадствовать:
       - Критикан! Только хаять можешь! Урод!
       К сожалению… или к счастью – утопии ушли. Нынче уж все понимают, что для идеальных проектов нужно изменить самую малость: всю природу человека…
       Ну как я добьюсь, чтоб учителем становился не тот, кто просто не попал в «нормальный вуз»? Среднестатистический педагог чувствует себя неудачником – и до конца дней мучается комплексом неполноценности. Как я заставлю, чтоб учитель хотел научить, а не самоутвердиться? Чтобы он любил детей?
       Я не обобщаю – наверняка есть хорошие. Наверняка. Только я почти не встречал…

       Кстати, в слове «учитель» сидит страшный соблазн. Христос был учителем, и двадцатилетняя коза с дипломом педвуза – тоже… Само слово родит манию величия. Замечали, что почти каждый школьный работник считает себя вправе поучать всех подряд? А с комплексом неполноценности это дает ужасную смесь…
       Слово – опасная штука. «Преподаватель», «педагог» – это профессия, а «учитель» – сверхмиссия какая-то… Я запретил бы использовать это слово в быту.

       Еще: мне, «сове», вставать спозарань пытка. Я умывался, не разлепляя глаз, путая сон с явью; тупо жевал завтрак – и первые два урока воспринимал соответственно. Сейчас, сам решая, как жить, я ложусь около трех, встаю около одиннадцати. Мне так удобно. Значит, и всегда это был мой естественный распорядок. И таких, как я – половина населения!
       Так какого же черта всех под одну гребенку заставляют переться в школу к 8.15?! Ведь это – без преувеличения – подрыв здоровья нации, измена Родине!



Дурафеевна
       Школьным радостям очень способствовала первая учительница – Ольга Дорофеевна. Дама тосковала, что не жила немкой в сороковые. Сладкий звук слова «гестапо» сводил её с ума…
       Первым делом я узнал про муху, которая должна быть слышна на уроке (спрашивается – что ей вообще там делать?..) Дама мыслила исключительно штампами.
       Требовала трупной неподвижности:
       - Так, руки положили одна на другую! Сидеть! Голову не опускать! Смотреть на меня!
       В 6-7 лет застыть, как часовой у Мавзолея – физиологически немыслимо! Ей это было в кайф…
       Дальше талантливый педагог научила нас, что указка вполне справляется с обязанностями розги. Била квалифицированно: без синяков.
       Когда мы кое-как освоили письмо (через отвращение и страх!), паскуда нашла новое развлечение: заставляла переписывать всю тетрадь за 2 ошибки или помарки! Если в переписанном варианте что-то не так – начинай сначала… В отчаянии я ревел, руку сводило до крика, почерк уродовался, не успев сформироваться.
       Зато если кто-нибудь ухитрялся вылизать тетрадку, эта мразь ставила на нее печать – «знак качества», пятиугольничек. Зависть выращивала…
       От нервных перетрясок я начал заикаться. Папа делал это всегда, порой мучительно до слез, я давно мог перенять у него сию дурацкую привычку – но произошло это именно теперь, вдали от него…

       Дурафеевну надо простить. Это не ей нужно, а моей душе - чтоб освободиться от груза былых травм и обид.
       Возможно, она была не садюгой, а хотела, как лучше. Возможно, она сама в детстве получила психо-энергетическую травму, и просто не могла ее преодолеть и вести себя иначе (в СССР психотерапия - и вообще учение о душе - отсутствовало). Возможно, от нее муж ушел...
       Не знаю - может, когда-нибудь я ее прощу.



Прочие школьные дела
       Лучшее на уроке – ловить катящуюся под уклон парты ручку. Она ускоряется, трещит, как микромотоцикл – и важно поймать ее между отрывом от доски и падением на пол (иначе шум станет уголовно наказуем). А потом катить вверх до желобка – но тут ее шесть ребер начинают сопротивляться, и она не катится, а скользит.
       Другое ручечное занятие гораздо тошнее: обводить точечки прописи. И слово неприличное, и по сути: муха шла зигзагом и какала! Муха ладно, она безмозглая – а я-то почему должен за ней следовать? Что я, хуже мухи?!
       Ну объясните мне дураку, почему дети должны тупеть, месяцами обводя одинаковые для всех прописи?! Ведь общеизвестно, что ни один реальный почерк на прописи не похож! Никогда! Это закон. Даже графология судебная только этим и кормится. Но почему-то школьным методистам простая мысль не приходит. Может, некуда?..
       Вместо того, чтоб радостно осваивать великое новое дело – письмо! грамотность! – дети зверски тоскуют и пропитываются отвращением к ручке, бумаге и самой идее что-либо писать. Те самые дети, которые года три назад самостоятельно освоили разговорную речь – то есть воистину гениальные существа! Почему же школа так старательно из гениев делает недоумков?!



       Появились новые коллеги по приключениям, и теперь всё стало по-взрослому. Можно смело сказать: школа открыла мне многоцветье мира. Белый карбид кидали в лужу, и он бешено шипел. Зеленую картошку выкапывали между гаражей, чистили стеклышком и ели. Черный гудрон отламывали от блестящих глыб, валявшихся на асфальте – дабы жевать. Настоящая жевачка  отсутствовала принципиально, как элемент чуждой буржуазной жизни; лишь особо крутые могли раздобыть – и потом больше понтоваться, чем в рот пускать.
       Зачем вообще нужно жевать – вопрос интересный, но безответный. Пока человек ходит в стаде, он будет рефлекторно двигать челюстями.

       В итоге я страстно позавидовал народовольцам – динамита бы! Впрочем, школа уже воспитала во мне пессимизм (он же здравый смысл), и я понял, что удушение одного заведения проблемы не решит: меня просто пересунут в другое. Обдумав, я сообщил тете Вере:
       - Я подзорву; все школы в городе…
       У тети Веры я жил, когда мама поступила в аспирантуру ЛГУ и уехала в Ленинград вместе с папой. С ребенком им не сдали бы комнату… Тетя любила меня, однако без родителей было мне очень и очень горько.


Колхозное пение
       В довершение меня загнали в хор.
       Коллективное пение – тоже своего рода коммунизм. Крайне странно, что придумали это занятие не в Совке…
       Вокальный опыт имелся. Младенцем я влезал иногда в свой чемодан для игрушек (крышка торчком стояла) и оттуда пел всю пластинку Высоцкого подряд.
       - Ты чего? – пугались взрослые.
       - В музыку играю!
       Настоящий проигрыватель так и выглядел: один плоский динамик в поднимаемой вертикально крышке. Почти патефон. И размерами лишь немного уступал чемодану…
       Ни малейших позывов музыканить я, конечно, не испытывал. Это была просто такая игра. С чего хорным теткам взбрело, что я могу петь?
       Голодные дети после нудных уроков должны были еще переться на репетицию и вопить:
       - Из-за гор океанских к нам летит Першинг-два!
       В паузах выталкиваешь из-за щеки ириску и незаметно жуешь: желудок-то болит… Вокалу нас ничуть не учили; главное – ровненько стоять на длинном ступенчатом пьедестале, в тайную внутренность которого можно сзади забраться. Э, да тут кто-то уж побывал! И нагадил… Может, и собачка, конечно. По нюху не понять.
       - Этот мальчик высокенький, в последний ряд, – решили за меня. Я на велике лучше бы погонял… Но моего мнения никто не спрашивал. Колхоз!
       Апогеем был концерт в драмтеатре с колоннами. В параллелепипедном штампованном Кемерово театр казался просто-таки шедевром архитектуры. Нас согнали туда с утра, хоров за кулисами шлялось несколько, были также гимнасты с лентами и прочая самодеятельность. Жрать нам никто не предложил, тоска ужасная – даже не позволили смотреть чужие номера! Выстояв очередь, мы отпели – и марш, марш, шнелле нах хаус!

       Детское пение ненавижу до сих пор: бесчувственная козленочная фальшь. В хоре хоть масса спасает – но солисты…




Авиамоделист должен быть наглым
       Но уверен: немало тетрадок благодарны мне за новую судьбу – я их уберег, не пустил под Дурафеин хвост. Я делал из них самолеты.
       Однажды ветер подхватил меня, вздымая выше и выше – четвертый этаж, пятый… В ужасе восторга увидел я сверху плоские крыши, залитые гудроном и утыканные телеантеннами. Огромный тополь остался подо мной, блеснула Томь…
       Стойте. Что-то не то… Не бывает. Но почему ощущение полета так живо?
       …Точно, не меня подхватило, а мой самолетик! Я так сроднился с ним, что его глазами видел… Меня всегда тянуло к полёту, к преодолению тяготений!
       Назавтра мы пошли с тетей в молочный – это в километре – и я нашел его размокшего. По подписям узнал. Величавый полет закончился в луже…

       Дома был другой самолет, настоящий: ключом заводишь – и винт вертится. Я им летал, держа в руке – над горами дивана, над пустыней – желтым ковром. В пустыне можно сесть, как тот летчик, друг Маленького Принца. Только она ровная совсем, без барханов. Не вполне правильная.

       9 окт. 76   Мы уже читаем довольно серьезные книжки: «Мэри Поппинс», «Маленький принц». Я рассказала тебе о жизни и гибели Сент-Экзюпери, ты ответил:
       - Жалко, что он погиб и что его самолет разбился. Но он оставил книгу на Земле…


       После тяжелой экспедиции я ремонтировал самолет. Вообще-то снимался с него только красный пластмассовый винт, прочие работы приходилось фантазировать… А починенный винт я испытывал. В маленькие тисочки зажимал головку от шариковой ручки (она как крошечная граната), насаживал винт на торчащий шпенек. Если теперь зацепить лопасть резинкой, натянуть и отпустить – винт взлетит! Сам, без ничего! Прозрачный розовый диск может до потолка подняться!

       Наш дом упирался плечом в забор Дворца пионеров. Над забором кучерявились акации, их развилки мы выпиливали для рогаток. Впрочем, флору негоже калечить, и я предпочитал самострелы из доски. Хотя рогатка бьет лучше… Особенно, когда поставишь на нее упругий и прочный медицинский жгут.
       Во Дворце что-то есть. Я чувствую! Вот, например, гараж, где пацаны возятся с маленькими машина-ми – картингами . Рядышком трасса, где они гоняют… Ну и что? Масляно-бензинная вонь, и больше ничего.
       Музыкальные какие-то студии – фигня девчачья! Кукольный театр неплох, там дети сами клеят игрушки из папье-маше: головы, руки, волосья – стриженый поролон… Но если вдуматься – тоже ерунда.
       И вдруг – опа! Авиамодельный!
       На стенах стоят вертикально (им плевать на закон притяжения) великолепные самолеты – прозрачные, как стрекоза, и разноцветные; условные (крыло и палка) и совершенно настоящие – даже двухмоторный бомбардировщик! Большие! Неужто еще и летают?!
       Меня допустили к таинству. Я узнал, что модели кордовые по кругу гоняют на веревочке, а радиоуправляемые вообще свободны, летят куда хотят! Дворец, видно, богатый: у нас радиоуправляемых много строили. Большие парни копались в передатчиках с длиннющей антенной. Рычажки и кнопочки на самолетную кабину непохожи, но смысл тот же: можно сжиться с парящим под облаками крылатым чудом и ощутить себя на его месте! Настоящим-то самолетом вряд ли доведется управлять… Всё, это мое! Обязательно сделаю радиоуправляемую!
       Но не сейчас…
       Сперва я мастерил вертолетик. Клеишь к бумажному силуэту вертикальную рамку для резиномотора – коротенькую, сантиметров 12. Две реечки и бобышки по концам. Бобышки нужно тщательно обертывать ниткой на клею – виток к витку. Терпения поначалу не хватало, вертел как придется, но руководитель такую работу разматывал обратно.
       Из миллиметровой фанеры вырезаешь длинную полоску, мочишь посредине и на паяльнике слегка сгибаешь. Это основа для винта. Лопасти бумажные приклеиваешь и гнешь книзу, чтоб при верчении получился нисходящий поток.
       Вертолетик смешно трепыхался, но взлетал аж до третьего этажа!
       Затем я строил планер – рейка вместо фюзеляжа, а стабилизатор и киль из дюралевой проволоки, обтянутой папиросной бумагой. Кстати, избавь вас Бог сказать при авиамоделисте «хвост», а не «киль», «крылья», а не «крыло»! Еще важно не перепутать лонжерон с элероном. А то позор навеки! А вот планер в словаре записан через «ё». «Планёр». Жуть какая…Мы всегда говорили «планер», я до сих пор иначе не могу. Планёр никуда не полетит, у него центровка нарушена, сразу носом в землю.
       Еще «вёдро». Это ведь бездождье. Как же так? Нас двумя точками не запутаешь, вёдро – это просто ведро, а оно должно быть с водой! Если без воды – зачем оно вообще? А где вода – там и дождь…
       Э, а где моя фанера? Я вот тут, в уголок откладывал!
       - Ну, я скоммуниздил, – признался старший собрат. – А ты не зевай, авиамоделист должен быть наглым!
       - Нечестно же!
       - Да брось, тебе другую дадут. Пошли лучше, наши летают.
       Я сунул начатую модель на полку, и мы побежали к Томи. Там площадка, аэродром наш. И космодром тоже. У нас ведь и ракеты делают: трубка из стеклоткани, рули, а внутрь сыплют топливо. Потом в землю вонзают стальной прут, ракету на него, поджигают – и вверх! Взмыв, она сама раскрывает парашютик и плавно приземляется.
       Все равно без крыльев неинтересно.
       А одну необыкновенно сделали: большая, чуть не метр, а внутри – складной дельтаплан! Она его вместо парашюта выбрасывает. Сейчас ее как раз будут запускать. Тут стартовая площадка посолидней, целый Байконур… Самолетчики ракетчиков слегка презирают, но сейчас даже они смолкли. Приготовления долгие.
       - Ну-ка все лишние отсюда! – велит руководитель. Оно ведь и рвануть может…
       Снаряд с треском мчится. Как высоко! Вдвое выше обычной ракеты! И вот – раз! – дельтаплан раскрылся. Летит! Синенький треугольник в лазурной бездне. Что-то приземляться не спешит. Как долго он ждал неба! – почти как я… Видимо, поток восходящий: треугольник уменьшается, уменьшается и летит за Томь. Его творец бледен, но счастлив втайне.
       Так ведь и улетел дельтаплан, не нашли.
       Что ж, пора заняться самолетами.
       Оглушительно трещат моторы, которые заводить нужно сильным ударом пальца по винту – чихает, чихает, потом как заревет! Эти-то обычные, а недавно испытывали особый, фирменный мотор «талка два и пять». Прикрепленный к верстаку, он ревел так страшно, что в мастерской никого не осталось, кроме испытателя. Тяжелую гайку сдувало!
       Кордовой моделью управлять совсем не просто. Два тонких тросика от ручки управления ныряют в конце концов внутрь крыла и крепятся там к дюралевой качалке, а от нее идут тяги к рулю высоты на стабилизаторе. Да, она летает лишь по кругу – но на ней возможны фигуры высшего пилотажа, даже петля Нестерова (не говорите при авиамоделисте «мертвая петля»). Мастера ухитряются вести на спине, на бреющем полете, едва не касаясь земли, потом резко взмывать в высоту… Опасное дело – посадка, куча машин перебилась. Лучше дождаться, пока горючка кончится, тогда на медленном планировании посадить.
       А еще есть бойцовые модели (совсем простые, одно сплошное крыло). Они работают парами: цель – жрать винтом ленточку, прицепленную к вражьему хвосту. Килю то есть… Ужасно трудно, нужны ведь чудеса пилотажа, чтоб уворачиваться и подкрадываться сзади – и при этом не запутаться в чужих кордах! Нередко бой заканчивается как настоящий, и потом долго можно вынимать из земли кусочки дерева, металла и лавсановой пленки…

       И авиамоделизм – Беспричальный берег. Переехав в Питер, я немедленно записался в кружок, но… Там радиоуправляемых не делали вовсе! Строили предельно изощренные, точнейшие копии, с пенопластовыми летчиками в кабине – но кордовые, на веревочке… Вот тебе и свободный полет. Я сделал одну кордовую модель, но даже не летал на ней, ушел. Мечту украли.
       А потом авиамоделизм, видимо, кончился совсем. В магазинах висят пластмассовые бездушные штамповки; ничего делать не надо, купил – и лети. Полно радиопередатчиков на любой вкус… Но что за крыло без нервюр? У настоящей модели – рейки, пенопластовая законцовка, нервюры-ребра – живой организм! Чувствуется прикосновение творящих рук – с любовью, с матом, с порезанными пальцами… Неужели всё это ушло навсегда? Дети теперь на компьютере в «Казаков» рубятся, а к верстаку и лобзику их не заманишь… Бедняги!

       Кстати об авиации. Приятель позвал как-то:
       - Пошли к Машке мышь смотреть!
       Мы отправились в соседний дом. Одноклассница открыла:
       - А, это вы…
       - Мышку покажь?
       - Ну пошли.
       В стеклянной банке, затянутой марлей, сидела летучая мышка. Черная и меховая, жалкая какая-то. Хозяйка колыхнула банку, мышь отчаянно затрепыхала прозрачными крыльями. Я возмутился:
       - Ей же тесно!
       - А я ее иногда выпускаю полетать, – ответила Машка.
       Человеку непременно нужно кем-нибудь командовать – особенно униженному и бесправному, как советский школьник. Она вот мышкиной свободой распоряжается…
       - Ну, я пошел. Сейчас «80 дней вокруг света» будут! – сказал приятель. Машка презрительно фыркнула:
       - Иди! А я уже вышла из возраста, когда смотрят мультики!
       Первоклассница! Не знаю, я до сих пор смотрю… Гораздо позже другой приятель лет двенадцати заявил, что ему стало неинтересно со мной «бегать по дворам с деревянным пистолетом». Бедные люди! Где их детство?..
       На улице я столкнулся с Леночкой Овчаренко:
       - Видала мышку Машкину?
       - Да ну ее! Противная!
       - Кто из них?
       - Обе!
       Началась беседа. Я с Леночкой эпизодически дружил, и родилась сплетня, будто мы целовались. Да Бог с вами – неужто я не запомнил бы столь бурного факта?! Не было этого. Насчет «целоваться» такие во дворе ходили разговоры: «Через платок – ничего, а так страшно». Первоклассники все-таки, к тому же глубоко советских времен. Как происходит секс, я достоверно узнал лишь в 15 лет – да и слава Богу, честно говоря…
       Тема у нас с Леночкой постепенно съехала на свежий крутой фильм «Козерог–1», и я стал его рассказывать:
       - Он сидит там, будто на Марсе, и говорит жене по телевизору: «Я хочу тебе сказать… Я тебе хочу сказать…»  А эти уже тянутся выключить, если он вдруг правду начнет. А он: «…что я тебя по-прежнему люблю».
       Выговорив «люблю» в лицо девочки, с которой нас молва давно поженила, я вдруг взволновался. Взрывчатая смесь: слово чужое – а вроде и свое! Вот в чем прелесть актерства! Можно отчебучить что-нибудь запретное – а потом воскликнуть:
       - Я ж понарошку!
       Она уловила что-то и тоже слегка смутилась.
       Любопытнейший фильм, кстати! Сами американцы подробно показали, как они инсценировали пресловутый «полет на Луну». Фальшивка-то дешевая – эти «следы в пыли» (которую должна была сдуть реактивная струя), этот неспособный взлететь «спускаемый аппарат», этот покачиваемый ветерком вакуума флаг… По ракетной технике они от нас изрядно отставали (Гагарин-то, как ни крути, первым был), и вдруг поди ты! Всем очевидно, что ни на какой Луне они не высаживались – но низкопоклонство мешает…

       Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz