сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 25.06.2017, 13:22

см. также мои романы: "Геракл" (часть 1, часть 2, часть 3), "Мусоргский", "Демонтаж" (часть1, часть2, часть 3), "История сибиряка"

Алексей Кофанов
Беспричальные берега
Автобиографические вариации

 

Первый разгон

       Я в реке. Берега порой мелькают заманчивые, причалить хочу – тащит мимо…
       А может, пускай тащит? Глядишь, в океан вынесет…

 

 

Второй разгон

       Описать жизнь невозможно: слишком крупна. Даже если сроку ей годик – всё в книгу не воткнуть, нужен отбор, точка зрения. Выбрав такую точку, мы отметаем остальные, жутко обедняем изучаемый предмет – но теперь хоть можно приняться за дело.
      
Художники в моем положении обычно помирают (Ван Гог, Шуберт): уж за 301, имени нет, карьеры нет, всё мимо проскальзывает2. Я не знаю, как жить в этом мире. Чтобы не спиться, выдумываю утешения:
       1. Ракета на земле – орясина, дура, дубина бесполезная… Но в ней таится мощь грядущего взлета. Умеющий видеть уважает ее за это – даже если она никогда не взлетит.
       2. Река в плотине может истечь ручейками – или потерпеть еще и плотину расхерачить. Терпи.
       3. Архитектор знает, как построено здание – но ползать по стене умеет не он, а муха. Я не могу ползать по стене, я не знаю поверхности этого мира. За пупыры штукатурки цепляться не приучен – но суть конструкции, кажется, начинаю постигать.

       В общем, хочу считать мою нынешнюю жизнь лишь подготовкой. Некий Режиссер строит мизансцены, не разъясняя смысла актерам – но в итоге пьеса придет к логичной и красивой кульминации.
       Короче: либо верить, что всё впереди – либо сдохнуть… Вот точка зрения для отбора биографических фактов.


       Для ясности я разбил свою судьбу на эоны, или попросту периоды. То словечко ярче. Эон – это кусок жизни с каким-то одним общим смыслом. Их стык обычно постепенен, но иногда хватает одного чрезвычайного события.
       В новом эоне моя жизнь и я сам всегда менялись чрезвычайно; я прожил уже не один десяток жизней. Глядя назад, узнаю себя с огромным трудом…
_______________
      1Работа над этой книгой длилась лет пятнадцать, так что "нынешний возраст" автора многообразен.
       2Да и страна моя тот же комплекс переживает…

 

 

Оправдание

       - Х-х… М-м… – читатель язык закусил от возмущения. – Да кто ты такой?! С чего ты взял, что твоя жизнь кого-то интересует?
       - Никто. Ни с чего не взял. А если вступление не увлекло вас читать дальше – значит, хреновый я писатель.

 

 

 

 

Книга 1. Обретение личности
Эон 1. Губка в чистом виде


       Свежерожденные вроде помнят – инкарнации прежние, интерьер ли утробы… Оттого и орут, родясь – что неохота им сюда. Где-то там лучше было.
       Еще они якобы знают свою миссию: за каким чертом их сюда послали. А потом приспосабливаются к повседневности:
       - Мама, папа, дай, – начисто забывая и прежнее, и миссию.
       Помнил и я. Наверно. Чем я лучше других?! Но забыл. Ужасно жаль: вспомнить бы – глядишь, судьба покатится глаже.
       Даже из здешнего многое известно мне лишь по «преданию» – родня рассказала – и «писанию»: собственному дневнику. Кабы не эти источники, хрен бы я столько накатал! Даже самые яркие события неминуемо превращаются в забытия… 
       Вернусь к заглавию – на сей раз эона. Возрастам присущи свойства. И в самом начале человек – еще не личность, он только впитывает впечатления. Поэтому губка. Для себя этот период я ограничил первыми шестью годами.

 

 

Родина


        Ненавижу холод. Когда всем жарко – мне в самый раз. И угораздило же меня сперва коченеть там, где стужа по определению, а потом – в Питере, где еще хуже!
       Я – сибиряк. На словах.
       Нет, изначальные 10 лет я действительно жил в сибирском городе Кемерово – но Сибири не видел. Единственный раз дядя Саша возил меня вроде в тайгу – за колбой (ударение не там, где вы подумали. Это не посуда для опытов, а дикий чеснок, он же черемша). Едем мимо памятника Михайле Волкову, непредумышленно открывшему каменный уголь (привал, костер), мимо горы, где высятся бетонные олень, потом медведь – в возмещение истребленных. Автобусик  подползает к деревеньке, и дальше пешком. Бурелом, паутина, мелочь какая-то кусается… В лесу сохранились островки снега, травинки высовываются сквозь – и им, наверное, очень зябко.
        - Им холодно, дядь Саш?
        - Нет. У снега низкая теплопроводность.
        - Он же холодный!
        - Это он так холодный, а если закопаться – то не дает теплу тела выходить наружу.
        - Да?..
        Надо осмыслить. Значит, под снегом можно жить? Прорыть тайные норы – и никто не догадается! Эх, жаль – весна уже…

       - Некоторые северные народы строят жилища из снежных блоков, – дополняет дядя. Говорит он немного сложно, но интересно. Очень интересно… Я о снеге всегда был другого мнения…
       - А вот знаменитый кедр, – дядя указал на лапистого великана. – Только на самом деле это не кедр, а кедровая сосна. Настоящие распространены в Америке.
       Под ногами пупырчато от лысых, выеденных шишек. Удивляюсь:
       - Кто это их так?
       - Птицы, белки. Ты любишь кедровые орехи – и они тоже.
       Так вот откуда берутся орехи! Из этих шишек… Не то чтобы я полагал, будто они самозарождаются в магазине – просто не задумывался никогда. Надо выбрать одну покрупней и посохранней – вот эту. Нет, лучше ту. Твердые коричневые лепестки топорщатся; шишка – сама как толстенькая елочка.
       - А медведи здесь есть? – любопытствую не без тревоги.
       - Вообще они в этой местности водятся. Но здесь деревня близко. Хоть бывает, и подходят…
       - А тигры?
       - Эти вряд ли.
       И на том спасибо.
       - Ничего, от медведя на дерево можно, – соображаю я тактически, высматривая подходящие ветки.
       - Хе! Знаешь, как они здорово лазают?
       - Да?!
       Лохматый увалень с древоходством не ассоциируется – он же не белочка! Однако приходится верить.
       - Тогда убежать можно, – предлагаю я уже колеблясь. Но дядя надежду рушит бесповоротно:
       - Медведь бегает со скоростью лошади.
       Тут я совсем растерялся:
       - А… что же делать?
       - Стоять тихо и ждать. Первыми они обычно не нападают. Посмотрит, понюхает – и уйдет.
       - А если… не уйдет?
       - Значит, не повезло.
       Невероятно радостные новости! Тут весельчак Режиссер подсунул декорацию: здоровенный белый череп с рогами.
       - Ой, чего это?
       - Волки съели, наверно, – пугающе пояснил дядя.
       - Тут и волки есть?!..
       Я представил собственный черепок под соседней сосной и заоглядывался. Волков не выло. Тогда мы натаскали зубищ из впечатляющей челюсти – но дома глупые женщины заставили их выкинуть.
       При выходе из этой тайги мы обоюдно изучались в голом виде – но злобных энцефалитчиков не нашли.
       Больше я Сибири не помню. Только город – но о нем позже.

       Рождение в стуже – первый Беспричальный Берег. Тепло люблю! В телевизоре пальмы, бирюзовая вода, бывший рокер с аквалангом акул пугает… Но как попасть?
       Единственное счастье – Крым, дважды по месяцу, в 4 и в 6 лет. Коктебель, он же Планерское (название правильное, потому что на склонах гор я видел разноцветные дельтапланы и начал мечтать о небе), во дворе стена из винограда, ползущего по веревочной сетке. Улитищи с кулак ростом величаво пересекали двор, оставляя сопливую полоску, как след реактивного самолёта.
       Вечерами сгущалась бархатистая чернота, сверчки оглушали, звезды свешивались виноградными гроздьями. Шерстяные мотыльки ломились в окно с целеустремленностью юных коммунистов – лишь затем, чтобы сжечься лампой. (Тогда я так не думал, просто слегка их опасался.)
       Утром шли к морю. Улочки петляли, я нетерпеливо выскакивал из-за каждого поворота: сейчас оно явится! Нет… Опять домики дурацкие. Ну чего они ползут там еле-еле? Мама! Идем, идем. Бегом бы рванул – но я вроде маленький считаюсь, нельзя одному. Чего маленький – четыре годища уж!
       …А всё равно оно здесь, рядом: я его носом чувствую и всей кожей. Радостный воздух, настоящий, будто с пузырьками!
       Персик мне суют. Да ну, не буду я его, волосатого! Это вчера покупали на рынке, где разноцветные фруктогоры, тетеньки шевелят фиолетовыми от вишни руками, и осы страшно ползают, обалдев от изобилия. Грушу тоже не хочу, она лампа. Ничего не хочу, не до того!
       Еще поворот, и – оно! Аж кричать хочется! Никакое не черное, что они выдумали… Неохватное, зелененькое, нежно перетекающее в небо. Белое кружево на волнах, как дартаньянные воротнички; теплоход стоит далеко-далеко, ма-аленький! То есть он не стоит, а идет – но отсюда не видно. Надо долго смотреть, чтоб увидеть: идет – а мне сейчас это совершенно некогда. Тереблю родителей за руки, тащу, они только посмеиваются. Я-то знаю: им тоже невтерпеж, но они большие и стесняются.
       Пляж – в лежанках весь, как спина в горчичниках. Да ну их, эти горчичники, они мне не понадобятся больше никогда… И не надо у лотков застревать, ничего хорошего там не продают! Вперед! Туда! Еле находим место, далековато от воды; ну и что? – панамку долой, рубашку долой, бегом-бегом-бегом, и я туда – бултых!
       Цветные камушки, раковинки, медузы шевелятся, как полиэтиленовые пакеты в костре, рыбицы мелькают. Чьи-то ноги. В воде поет корабельный гудок – а сверху он почти растворился. Нырнул – опять поет! Чудеса… Волны пихаются – но я знаю: море не против меня, оно дружески бьет по плечу:
       - Привет, брат, как дела?
       Вчера уходили далеко в сторону, в безлюдье – там не пляж, а обрывистый скальный берег. Мы срезали с донных камней плоских полукруглых мидий и жарили на костре. Сомнительно, но съедобно.

 

      

      
       Далеко по бокам, как кулисы – горы Карадага, заросшие шероховатым лесом. На знаменитый Чертов палец – отвесную скалу такой высотищи, что голова отламывается смотреть – однажды влезли бродячие экстремалы, а спуститься затруднились. Над Пальцем громыхал длиннохвостый вертолет, лесенка вихлялась в воздухе, как дождевой червяк (по-червяковому же насеченная поперечинами), а пилот наверняка говорил в кабине много слов, которых мне знать не положено…
       Ход в горы почему-то пресекался – планочками поперек дороги – но мы туда ходили. Небо сияет, солнце печет, мы лезем по узенькой тропке, корни под ногами, камушки сыплются. В опасное меня, разумеется, не брали – но всё равно от высоты дух перехватывало. Овечий горох на тропе густо насыпан, а чуть дальше, внизу, под обрывом – сами овцы, мелко-мелко, величиною с этот горох. Под ладошкой на вытянутой руке вся отара. А еще дальше – море, бухта видна вся одним взглядом, и огромные теплоходы в ней толкутся, как шлюпочки.
       Недавно плыл теплоход, переделанный в огромного белого кита. Не корабль, а корыбль.
       И кинотеатр небывалый, открытый: одни стены, без крыши. Там показывали «Ну погоди». В луче вспыхивали-трепыхались мотыльки, как вьюжные снежинки под фонарем – и тут уже не знаешь, что смотреть: мультик или этот огненный танец.
       Мы привезли с собой летучего змея – покупного, в коробке: перекрестье реек и полиэтиленовая пленка. Еще красный пластмассовый парашютист должен был скользить вверх по леске и с самой верхотуры прыгать! Не терпелось увидеть это всё.
       Я собрал змея с трепетом (и с отцовской помощью), и на вершине холма в сильный ветер пытался запустить. Аппарат взлетел. Да вот только леска перепуталась, и потому настоящей высоты он набрать не смог, на уровне кипарисов трепыхался. И дядька-десантник в узлах застрял, не вышло прыжка… Немного обидно было, но это ерунда!
       Я же не знал, что помехи для моих полетов только начинаются… Впереди их будет мно-ого…
       А ездят в Крым на самолете.
       - Командир экипажа – пилот первого класса… бортинженер… пристегнуть ремни… наш полет проходит на высоте 11 тысяч метров… температура за бортом…
       Вот настоящие слова!
       Долго рулим, от овального окна не оторваться: днем – другие самолеты, большие и маленькие, даже кукурузники с двумя слоями крыльев; трапы-треугольники катаются, ползают гусеницы из чемоданов… Ночью – по таинственным огонечкам догадываешься: вот аэровокзал; вот заправщик едет; а это садится чей-то чужой самолет…
       Замираем. Мотор взвывает тенором, трогаемся, ускоряясь, мелко вибрируя; огни сливаются в сплошную полосу – и оп! дрожь кончилась. Стало мягко, уши заложило – и мир за окном нырнул.
       Летим. Крыло с заклепками покачивается, разрезая надвое облака – вот они облака, в горсть можно ухватить, как сахарную вату! Но стекло мешает… Пышные, пушистые, разноцветные – от почти черного до чистейше-снежного сияния. А когда поднимаемся очень высоко, они уходят вниз плотной колышущейся массой, как океан в «Солярисе», а вокруг – ясное-ясное небо, солнце распласталось по крылу и оттуда сияет.
       Вдруг в облаках просвет: река блеснула – латунная стружка на бархате. А ведь бархат – это лес! Там деревья здоровенные, а отсюда – как мох…
       Облачка скользят привидениями. Внизу уж сумерки, лес потемнел, грустновато – а вокруг нас день искрится! Надо же, какие удивительные штуки делает самолет!
       - А если лететь на запад, вслед за солнцем – ночь никогда не наступит, – сообщает папа.
       - Ничего себе! Это что, получится один и тот же день?
       - Ага. Даже если месяц лететь.
       Наверно, он пошутил. Но я верю, и даже ничуть не удивляюсь таким экспериментам над временем – потому что время еще всё мое.
       Время мое, облака мои, моя земля. Это всё – моя родина. Как хочется поплавать в неизвестной реке, постучаться в окошко домика – одного из тех, что топорщатся цветной корочкой вдоль берега! И верится – легко и естественно – что я, конечно же, пройду по всей моей земле и увижу тысячи необыкновенных чудес – ведь жизнь только начинается, впереди целая бездна!

       На детских фото я всегда хмур и занят: ножницами вырезаю, на лисапеде качу. Не знаю, почему – но это правда: я почти не улыбался. Но крымские кадры… Боже, как я тогда был счастлив! Не просто радостный ребенок – Хозяин Жизни!

       М-да… Два месяца. За тридцать лет…

 

 

Больницы


       Вылупившись в этом измерении, я не заверещал, а рявкнул басом, на что акушерка заявила:
       - Артист родился.
       С чего взяла? Мало ли кто орёт басом?
       Однако спустя 20 лет я предположил то же самое, и вот пытаюсь соответствовать – но правоту диагноза проверить пока не удалось. Ведь если артист – не звезда, то он вообще никто. Он живет на сцене и обязан быть популярным. Неизвестный писатель бывает, а артист – извините…
       Кстати, не приписывайте мне феноменальной памяти. Я вовсе не помню первых слышанных мною слов, это типичное «предание». Из того периода биографии брезжатся только металлические служебные емкости, толсто выкрашенные в салатный цвет.
       А дальше и помнить противно. Первый диагноз оказался отнюдь не единственным, и я, как партизан в кустах, залег в больницах. Мерещатся сыроватые стены, железяки, огромные белые тетки… Мерзость.
       Больницы продолжились пунктиром вплоть до школы. Врачи добычу не выпускают: попался – всё, не дергайся, пока не помрешь в конвульсиях… Диагноз можно влепить каждому, и каждого можно лечить от чего угодно; народ у нас крепкий, даже больница доканывает не сразу. Так что врачам безработица не грозит.
       Пацаны где-то перли шприцевые иголки и больно кололись . Я тоже мечтал об иголке – и раздобыл наконец, когда сам стал в палате «дедом». Отобрал, наверно… Иголкам плели рукояти и ножны из цветной проволоки  в четыре хвоста – я этим рукомеслом увлекся и плел даже весьма впоследствии, в Питере: футляр для фляги и маленькое креслице-качалку. Проволоку для этого пришлось выкрасть с другом Пиняевым из одного двора на Мойке, против пединститута. Из-под носа опасных мужиков выволокли целый ящик и тащили с передышками до нашей конспиративной базы на чердаке. До Эпохи Бондаренко оставались считанные месяцы…
       Забёг я что-то. Вернусь в детские больницы… Хотя стоит ли?.. Ладно, вернулся уж.
       Ночами иногда бродил мимо дрыхнувших дежурных (рисковое дело: могут вызвать врача, и тот злобно всадит больной укол). Черные окна, неверный люминесцентный свет, двери из пупырчатого стекла, сквозь которое мутно… По таинственной лесенке убрел в преисподнюю, где угрюмые, измазанные черти возились с огромными машинами – легковухами и грузовухами. Интересно стало, не утащат ли меня в какое-нибудь кощейское место – но меня как-то вообще не заметили.
       Забрел в загроможденную приборами палату, где единственного мальчика привязали к железному монстру. Монстр его выпивал. Разговор вышел примерно такой:
       - Ты тут чего?
       - Лежу.
       - Ну, а… да…
       - Так вот.
       Ужас: меня тоже могут уложить в кошмарное ложе, истыкать проводами и шлангами! Нет, я буду хорошо себя вести, я мигом вернусь в палату – только не трогайте…
       Видел резиновую глисту: ее вставляли в нос моему сострадальцу, и она вылезала из уха. Видел, как родители под окном махали кульками с фруктами – но до нас передачи не доходили: славные медсестрички берегли деток от излишних витаминов. Чудища в масках копошились в моем рту жуткой сталью: резали гланды под местным наркозом. Гнутые ножницы сменялись блестящими щипцами, кровавые тампоны летели в бачок, звенели непонятные слова… Было красно и страшно – но любопытно! .. Я собирал впечатления.
       Впечатления удручили, и на больницы я забил – надолго. В следующий раз меня занесло туда уже по военкоматским делам. Не стану забегать столь далеко, успеется.

 

 

Детский транспорт

        Возимый санками (на другом конце веревки – кто-то взрослый), я пускал плотный морозный пар и был, естественно, автомобилем. Глаза – окна, нос – выхлопнуха, рот – тоже можно труба, но губы заболят. Можно пятками затормозить, полетят белые фонтанчики – но лучше не надо: мотор может взорваться. То есть тягловый родич…
       Так пробивались ростки технической мысли. Впоследствии, дабы не скучать в дорогах, я выдумывал всякие штуки: например, автобус, где пассажиры крутят педали, и ток идет на электромотор (сначала думал – раскручивают свинцовый маховик, но электричество современней как-то). Даже чертежи составлял в голове. Главную инженерную проблему я понимал верно: как заставить пассажиров крутить? И решил так: пусть это будет добровольно, для моциона. Или вообще велосипедная сборная едет на Олимпиаду, тренируется заодно. Идеально.
       Обратившись в музыканта, я однажды упомянул композитора Вила-Лобоса, и мама спросила:
       - Это что – вид транспорта?
       - Э…
       Правильно, так и следует назвать мой педальный замысел – велолобус.
       Еще я придумал морозостойкий скафандр с моторчиком – чтоб жить подо льдом питерских каналов. Они сетью легли повсеместно, и можно в любой кусок города тайно попадать. А если выкачать воду из-подо льда? Дождаться жгучих морозов, чтоб замерзло потолще – и остальное осушить. Получатся замечательные тоннели с прозрачным потолком. И скафандра не надо… Тусклый зеленоватый свет пробивается, гранитные стены, на полу всякие затонувшие реликты. Идешь куда хочешь, сворачиваешь с Крюкова на Фонтанку – можно в Неву даже! Но там подпорки придется ставить: не удержится такая махина льда. Сверху тебя никто не замечает, а ты видишь: вот кто-то бредет от Эрмитажа на Стрелку, хрупая по снегу темными пятнышками подошв; вот с гулким шуршанием прокатился лыжник…
       Технический мыслитель из меня не вышел, река протащила мимо этого Берега. А могло случиться и иначе: был бы сейчас изобретателем, возился с железками, а не со словами! Не знаю, хорошо это или плохо, но – не судьба…

 

 

 

Мама Люба, папа Коля

       Так я их звал. Просто «мама-папа» несолидно…
       Мама Люба, как все мамы, была самая молодая и красивая. Она работала радиожурналистом и часто приносила репортерский магнитофончик с микрофоном на шнуре. Записала и меня. Пленка жива доныне, там я чего-то младенчески мурлыкаю – но послушать нельзя: бобинофоны вымерли, как мамонты. Скоро вещество пленки окончательно одряхлеет – и запрятанный туда умерший звук умрет вторично, уже напрочь.
       На словосочетание «Умерший звук», я, кстати, заявляю права. Так я лет через 20 назвал коллаж, куда наклеил магнитофонную ленту и обрывки нот. Картина была выпрошена очередной возлюбленной и вместе с ней канула в неизвестность…
       Еще мама преподавала литературу в университете, но меня это никак не касалось.

 

 

   


       Папа Коля вынимал ириски из бороды. Чудо… И борода-то тогда была щупленькая! Я жевал ириску и восхищенно глядел на волшебника.
       Он художил на местном телевидении. Там он получал зарплату, а для души резал экслибрисы – и уже приобретал в этом качестве имя, выставлялся за границей, пошли газетные статьи. Я этих штук не понимал, и в детсаду как-то назвал его художником-оформителем (где-то слышал такое словосочетание). Солиднее же, чем просто «художник»!
       Он сосредоточенно делал что-то под настольной лампой; стружки-завитушки улетали на пол. Невкусные. Стружки режет из линолеума полутрубчатый гнутый «штихель», острый очень. Я всё норовил его цапнуть, истерики устраивал.
       - Ну на, – сказал наконец папа. – Порежешься – не реветь!
       Конечно, я порезался. Кровь вздувалась и капала бесшумными блямбами. Я хлопал глазами и ртом – и, что интересно, не ревел! Мою беду даже не сразу заметили.
       Писал он и маслом. Я был убежден, что иначе работать невозможно; на улице спросил как-то:
       - Куда идут все эти люди?
       - На работу.
       - А где же у них кисти?!

       Моей кровати-камере (с высокой деревянной решеткой) полагалось стоять в дальней комнате под ковром, красное поле ворса в сумерках страшно чернело. Едва научившись вставать, я тряс свою постылую клетку – и с удовольствием обнаружил: ездит! Рывками я подкатывался даже к противоположной стене, целиком выложенной вертикальными разноцветными полосками – то был книжный стеллаж. Очень тянуло на той стене альпинизмом позаняться.
       В ближней комнате холмился родительский диванище, телевизор бредил о «це кака по эсэс», а пол всюду был дощатый, с изрядными щелями. Туда даже чайные ложки проваливались, не то что гвозди, которые я вколачивал молотком в дверной проем – половина ударов по пальцам.
        - А почему он гвозди в порог вбивает? – спрашивали гости.
        - А куда надо? – удивлялся папа в ответ.
        - А совсем не вбивать?
        - Нельзя!


        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz