сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 7
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 17.08.2017, 18:36

стр.1  стр.2  стр.3  стр.4  стр.5  стр.6  стр.7  стр.8  стр.9  стр.10  стр.11  стр.12  стр.13  стр.14  стр.15  стр.16  стр.17  стр.18  стр.19  Вторая часть

 


Эон 3. Питер
Опять основы коммунизма

       Безумно сложной пятиступенчатой комбинацией удалось обменять нашу сибирскую квартиру на комнату в Ленинграде. В самом сердце. С кухни чуть-чуть виден Никольский собор, от угла – Исаакиевский… Я не знал, что обретаю настоящий Дом. Прежние квартиры мелькнули по 3-4 года и давно забылись; а здесь я живу четверть века, стены знаю, как собственную кожу. Именно в этой комнате я пишу сейчас то, что вы сейчас читаете. (Хм! А ведь получилась натуральная машина времени! Ведь правда: и то, и другое – сейчас; хотя между этими событиями могут лечь десятилетия… Одно из писательских чудес).
       Впервые увидел я ее на каникулах, еще не нашу. Коридор-пещера уходил в бесконечность, лампочка тщетно пыталась что-то пробить. Комната – пустая, огромная, лишь два желтых шкафчика и провисшая по диагонали бельевая веревка. Трущоба… За окном возводили старинный дом, над стройкой почти во весь рост красовался синий Троицкий собор. Рано мы ему обрадовались: дом закончили, и от собора остался один крестик.
       Редкость в наше время – Дом иметь, а не просто «место жительства». Не хочу ничего иного, я свой здесь. Только вот соседей бы удалить…
       Сменялись они на моем веку многократно. Причем в дальней комнате вечно творилась какая-то дрянь. Сперва там громыхала хамская семейка Прокофьевых. Муж работал в охране Московского вокзала генерал-майором. Форму с погонами показывал. Оставим это заявление на его совести: я видал билетного контролера со звездочками полковника… У железнодорожников со званиями какая-то ерунда.
       Еще он варил самогон и браконьерил рыбу, в коридоре торчали снасти кошмарного вида. Даже не прятал – наглость бескрайняя.
       Жена работала на пищевой базе, и ели они исключительно крадукты.
       Два сыночка на баяне учились… Не помню: с тех пор баян ненавижу или с рождения?
       И при них на кухне шла классическая коммунальная война – с грохотом, воплями, битьем посуды, плевками в суп… Нормальное быдло.
       Их сменила милая пожилая пара. Почти год в квартире можно было жить! А потом из зоны вышел их сынок-недоросль… К нему зачастили алкаши и наркоманы, гнусные хари торчали в коридоре; выходя пописать, мы на всякий случай прощались навсегда…
       Говорят, у воров правило: где живу – там не работаю. Но соседушко охренел от безнаказанности и нас обворовал. Тянулось бессмысленное следствие, я дважды ходил на допросы к какому-то линялому менту… Стало ясно, что героя нашего не тронут: кроме всего прочего, он стучал ментам на своих, и его выгодно было держать на воле. Милицию наши пропавшие деньги ничуть не тревожили.
       Потом он все-таки сел. Больше я его не видел; авось свои всё же прознали и зарезали стукача. Одним клопом вонючим меньше…
       Затем в этой комнате поселилась дама невероятной стервозности. Она считала себя интеллигенцией – но лучше бы была обычным быдлом… Достаточно сказать, что свою белую кошку она назвала Узи (как израильский автомат) и воспитала злобно шипеть в коридоре на всех проходящих, а зазеваешься – впиваться когтями со всей яростью. Столь сволочной кошки я в жизни не встречал! Ясно, что хозяйка соответствовала.
       Такое вот помещеньице. Аура там паршивая, что ли…
       В другой комнате селились люди, промышлявшие квартирным ремонтом. Так совпало. Кое-что они делали и для родного жилища, и я убедился, что их руки, как на подбор, все растут из одного и того же места… Уже через год плитка в ванне отвалилась, белённый кухонный потолок осыпался. А ведь заказчики им деньги платят!
       Кстати, профессиональные рабочие почти всегда выполняют свои обязанности отвратительно. Обычный мужичок клеит обои крепче и ровнее, чем специалист-ремонтник. Просто женщина готовит вкуснее, чем дипломированная повариха… Отчего? Вероятно, так в путягах учат… В профессиях менее примитивных ситуация резко меняется. Образованный художник, как правило, неизмеримо лучше дилетанта.
       Дело в том, что художник учится, как делать хорошо, а рабочий – как халтурить. В школе я отрабатывал повинность на мебельной фабрике. Мне, дилетанту, в голову никогда бы не пришло забивать шурупы молотком. В стружечную плиту! Кадровые пролетарии поступали только так… Я попытался закручивать шурупы:
       - Пусть хоть мой десяток шкафов будет качественным! – но ни хрена не вышло, конвейер меня сразу завалил. Производственный план был рассчитан на халтуру, там каждая операция так делалась!
       Однажды мне довелось выполнять работу высо-о-окого разряда. Номер не помню, но мастер называл его трепетно. Я клал на верстак доску ДСП, накрывал ее дюралевым листом с дырками и сверлил по этому шаблону электродрелью. Длина сверла тоже фиксировалась насадкой. Всё!
       Обязанности высококвалифицированного рабочего я освоил за пять минут. Игре на гитаре я к тому времени учился четыре года, но от совершенства был еще бесконечно далек… 
       Дальнейшая жизнь заставила меня сделать такой вывод: чем отличается «вшивый интеллигент» от «настоящего рабочего»? Тем, что интеллигент может сделать всё, и притом хорошо, а рабочий только что-то одно умеет портить… Слава те, Господи, что в России никогда не было диктатуры пролетариата, а то ее ничто бы уже не спасло!
       Впрочем, в позднем СССР лишь волынили тунеядцы-рабочие, начальство могло им за это вставить. Сейчас у нас благословенное Западное Общество Потребления – то есть «пипл» обязан «потреблять»: закупать всё новые и новые товары. Для этого нужно, чтоб вещи ломались. Теперь сами заводы кровно заинтересованы штамповать дерьмо.
       Дешевый советский утюг, сделанный 30 лет назад, до сих пор работает прекрасно; а нынешние сверкающие дорогущие поделки (наши ли, фирменные – без разницы) сами знаете, сколько служат…

       Короче, я решил думать, что коммуналка – это хорошо: учит общению. Всегда философским умом обладал, светлую сторону даже в гнетущей погани отыскивал…

 

 

 

И еще один источник знаний

       После тупой злобы кемеровских школьников я опасался идти на первый урок. Настраивался воинственно, вспоминал кровь битого врага и готов был «ставить себя» любой ценой. Ведь школьная дедовщина равна армейской, спасти от нее может только твердость духа и кулака.
       Но нет! Приняли меня неожиданно дружески: все парни подошли знакомиться. Удивительно, до чего говорящими бывают фамилии! Чернов был маленький и черный, Бакулин болтал очень быстро, невнятно, втискивая рекордную массу слов (позже я узнал, что старинное слово «бакулить» означало «болтать, трепаться»). Мелкая Ирка Смолина несомненно происходила от английского «small».
       Я себя «мальчиком из провинции» вовсе не ощущал. Спасибо классу: они не подчеркивали разницы между нами – но разницы и не было, я ничуть местным не уступал. Моя мама Л.С. Пушкарева, кстати, повела себя еще ярче: приехала в юности из Сибири и с первого раза, без малейшего блата, поступила на филфак ЛГУ (тогда – один из самых конкурсных в стране).
       Это, возможно, потому, что Сибирь – не вполне провинция, она особая страна. Ведь там никогда не было крепостного права, а изрядная часть населения – казаки, добровольно пришедшие туда (есть они и в моей родне). Казаков не так-то много, но их мироощущение, достоинство сообщились всем сибирякам.

 

 

В лагерях

       После четвертого класса меня пришлось сдать в пионерлагерь: деньги отсутствовали, а путевка выходила дешевле домашней кормежки. Документы оформляли где-то в Старой Деревне (оказавшейся не деревней вовсе, и не старой – а новым скучным городским районом… Обидно). Коптились в мутном коридоре, воздух весь издышав, и я непрестанно зевал, как рыба – хоть спать вовсе не хотел.
       Спустя неделю там было черно от ровесников – как от мух на кухне. Грязные Икарусы воняли и рычали, родители нравоучали напоследок, рюкзак давил. Мы вгрузились и пропали вдали.
       Я ожидал палаток и костров – но получил кондовую прозу: каменные корпуса промеж сосен, пионерская бюрократия и никаких «Зарниц». Глобально в войнушку помахаться тянуло, но нам уклончиво вкручивали насчет «конца сезона», «энцефалитных клещей» и прочей ерунды. Ясно, зажали игру… Автоматы, кстати, я видел – почти настоящие, с ремнями; имелась и ручная сирена – вроде дрели, мерзко завывавшая, когда ручку крутишь. Счастье было так возможно, так близко…
      
За длинноту меня назначили отрядным флаговым. Я погордился – но недолго: до первой линейки. Каждое утро лагерь загоняли на плац, отряды разрозненно кучковались. Острия галстука били от ветра по щекам, в правой горсти я держал грязный торец, левой перехватив древко посередине. Главный начальник подходил, и наш командир надрывался:
       - Смирно!! Товарищ председатель совета дружины! Отряд «Лучик» (название рявкали хором, смелые вопили «Грузчик!!!») для участия в утренней линейке построен!
       Тот небрежно отдавал пионерскую честь и топал дальше. Закончив смотр владений, водружал себя в центр площадки, горнист дудел (играя роль утреннего петуха, потому что кроме кукареканья ничего не извлекалось), главный флаговый за веревочку втаскивал знамя по долговязому шесту – и можно было наконец двигать к столовке.
       Только не мне… «Атрибут»  полагалось вернуть в пионерскую комнату – избушку на противоположном конце лагеря. Жрать хотелось, и я побежал – но вожатый меня тут же пресек:
       - С флагом бегать нельзя!
       - Как нельзя? А в атаку?! – не решился я спросить. Пришлось ползти. Воткнув тряпицу в спецдыру, я опрометью рванул завтракать – но моё масло уже сожрали классовые братья…
       Надо сообщить, к бутербродам я всегда относился вдумчиво: масло должно лежать беспросветно, чтоб не сквозили хлебные дырочки! Сперва я просил размазюкивать маму или папу, потом сам научился. Производство бутерброда занимало минуты две.
       Ха! Друзья-пионеры отучили от этого барства навсегда…
       На завтрак давали тарелочку каши (коченевшей, пока я таскался с совсимволом), заваренный на поломойной тряпке чаёк, ломтик булки – и масло кубиками на блюдце, строго поштучно. Ножа не полагалось. В счастливые разы, когда кубик доживал до моего прихода, приходилось вминать его в батон черенком алюминиевой ложки…
       Вера в светлое будущее пошатнулась. У прожорливых ленинцев плоховато было с братской взаимовыручкой, и это запятнало идею коммунизма в целом.
       Кстати, я не шучу.

       - Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих…
       Ну, и как я мог это петь? Ночи не бывают синими; костер ночью я никогда не жег; и «деть» я вовсе не рабочих… Ни слова правды!
       Лагерь считался лучшим в области. Нас постоянно строили на пионерские повинности; кроме плаца с флагом имелись железные конструкции для лазания и даже открытый бассейн! Правда, сухой. Мы трясли вожатых за штаны:
       - Ну когда поплавать дадут?
       Через неделю нам отвечали почти матом. Нет, правда – наглые дети: им бассейн дали, так они ещё воды требуют! Паразиты!
       Короче, спустя полсезона родители приехали навестить, а я сказал:
       - Заберите меня отсюда, а?
       В глазах они увидели нечто, что заставило подчиниться беспрекословно – хоть уплачено было за весь сезон, а дома деньги вымерли как вид. Объяснив ситуацию, меня спровадили в другой лагерь. И там мне понравилось! Было бедненько и просто, не гоняли, даже галстук не требовали носить; по территории бродили грязные зачуханные собаки и мы. И крамольную шуточку говорили смело, не таясь:
       - Знаешь, чем пионер отличается от сосиски? Пионер всегда готов, а сосиска через 15 минут!
       Там шли бои, и прямо у лагеря, за дырой в ограде (в каждом русском заборе непременно имеется проломчик), пацаны разрыли старые окопы. Начальство об этом догадывалось и бубнило:
       - Не лазьте! Вдруг там мины?
       Даже я – парень не авантюрный – после таких заяв загорелся и отрыл в красном песке какую-то невнятную ржавь и две винтовочные гильзы. Мечталось выкопать что-нибудь более весомое – но для серьезной археологии не имелось ни сил, ни лопаты.
       Была в лагере и кое-какая оснастка. Во-первых, три богатыря. Их склепали из железных бочек по принципу Малевича (супрематизм долбанный) и взгромоздили на холм. Мы пытались забраться внутрь и полазить – но богатыри оказались декоративные, то есть бессмысленные. Зато от них открывался вид на дорогу, взлетающую и ныряющую по выпуклостям земли – и так до горизонта. По ней я домой поеду…
       На кухне работала клубнедралка. Сыплешь картошку, агрегат страшно гремит и трясется, а потом выплевывает ободранную – пупырчатую какую-то, небритую. Гниль из нее все равно приходилось вырезать, так что я, дежуря, предпочитал от начала до конца строгать ножиком. Пупырчатую и есть противно.
       А еще там был… авиамодельный кружок! Кордовых не делали, радиоуправляемых подавно, зато я сразу начал резиномоторку с объемным корпусом – не палка схематическая, а настоящий фюзеляж, обтянутый микалентной бумагой! Распаренные рейки гнешь, вставляешь в шаблон, и они, высыхая, принимают нужную форму. Потом на ПВА клеишь каркас. Работа большая, закончить я не успел – но мне позволили забрать модель домой!
       Ну и, конечно, планировали мазать девчонок пастой среди ночи – да как-то руки не дошли.

 

 

Юсуповский

       Остаток лета пролетел в Юсуповском саду.
       У входа высился угрюмый, голубями политый дяденюга из черного металла – князь Юсупов, конечно (а кто еще?!) Но вблизи железный человек оказался вездесущим Кепконосцем (причем без надписи на пьедестале. Страна, типа, должна знать своих героев). То было ближайшее к школе капище, у подножия идола творились все наши календарные обряды: 7 ноября, 1 мая, прием в пионеры… Человеческих жертв божок уже не требовал, перебивался цветочками.
       В центре сада – прудик инфузорчатой формы, с тремя островками. Если с самолета глядеть – огромная простейшая водоросль, почему-то троеядрая. Делиться хочет, наверно. Мы их по биологии проходили. Вода насквозь пропиталась сопливой зеленью из этих самых водорослей, лежала плотная и липкая, как физраствор. Рыбки поминутно вылезали подышать.
       Сбоку к воде приделан недвусмысленный причал, даже с найтовочными кольцами – в княжьи времена офицеры катали по пруду барышень с зонтиками, смешные моськи таращились за борт, пугаясь собственного отражения – но сейчас лодочек в помине нет. Это досадно, и в компенсацию пацаны выстроили из древесной дряни плот и брали на абордаж джунглевидные островки. Я с ними сблизился – в корыстных навигацких целях.

       Еще один приятель пускал потрясающую субмарину – на батарейках, радиоуправляемую. Она уходила в неизвестность, тяжко пропихиваясь сквозь одноклеточную флору, и вылезала, сплошь покрытая зеленым ворсом, будто маскировкой.

       В углу сада имеется романтичная горка, зимой с неё сбегают ледяные полосы – даже с трамплинчиками! Однажды я мчался по одной из них на фанерке – и тут на трассу вылез пьяный толстяк. Тормозить было поздно, я его сбил, и метров пять безобразная туша ехала на моей голове, как на санках, полозьями служила левая щека…
       Это транспортное средство мигом раздулось, глаз перестал открываться, и ближайшие дни пришлось посвятить брожению по травмопунктам. Отовсюду под разными предлогами нас норовили отфутболить – ну, как всегда. А я был счастлив – потому что в школу не ходил.

       Еще в Юсуповском есть «Орленок» – легкоатлетическая секция аж олимпийского резерва. Я решил стать здоровым и в начале пятого класса пришел туда. Мы бегали с барьерами, швыряли диск и копье (их ловила сеть во всю стену), лазили на канат. Дома я без сил стекал на коридорный пол, и даже в комнату мог вползти лишь минут через десять. У меня же от рождения – хронический барахлит сердца…
       Тренеру мое здоровье было, ясно, пофиг. Он результата хотел. И выгнал меня:
       - Ты неперспективный.
       «Бесперспективный» слово знаю, а это что он выдумал мне в унижение?!
       Потом я столкнулся с мушкетерской реальностью: парни на дворе бились деревянными мечами. Но и реакция у меня оказалась плохая, вражеские палчища легко достигали, могли и в глаз… Ради дурацкой игры лишиться глаза?! И мушкетерство я разлюбил. Приходилось помаленьку смиряться, что всякие активные, энергичные, спортивные подвиги – не для меня…
       В 11 лет, нашлявшись по дворам, занялся геодезией и картографией: попытался чертить план ближних окрестностей со всеми проходными дворами, выходами на чердак и в подвал. Взял карту города – но она оказалась непотребно мелкой, еще и нарочно перевранной: чтоб шпиёны города не знали. Будто из космоса давным-давно всё не сфотографировано! Наивность просто умилительная… Однако срисовал оттуда легкомысленные зигзаги Грибоедова на несколько склеенных тетрадных листов и стал насыщать.
       К несчастью, сей великий труд остался незавершенным…

       Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz