сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 6
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 17.08.2017, 18:36

стр.1  стр.2  стр.3  стр.4  стр.5  стр.6  стр.7  стр.8  стр.9  стр.10  стр.11  стр.12  стр.13  стр.14  стр.15  стр.16  стр.17  стр.18  стр.19  Вторая часть


Зимние радости

       В Питере нет таких сугробов. Слякотью расползаются.
       Сибирский снег валит уверенно, деловито; дворники сгребают его с проезжей части и строят холмы выше взрослого человека. Когда надоедало кататься на коньках, мы с приятелем лезли кверху и вертелись вокруг оси на одном месте: коньки бурили слежавшийся снег, у каждого получалась шахта. Уйдя в недра по шею, мы расширяли нору, оставляя узкое горлышко; накрыть фанеркой – выйдет замечательная теплая пещера. Можно вырыть подземные ходы – куда угодно, на весь двор! А если сверху налепить крепостных стен, то есть строить не только вглубь, но и ввысь – целый город получится! Только большие парни непременно припрутся и сломают…
       А вот горку им не осилить: она большая и крепкая, водой залитая в каменный лед. Это питерская гор-ка раскисает на третий день – и разлагается, бурая, под новогодним дождичком… Сибирская бодрячком стоит до весны.
       Возле Томи специальные люди выстроили изо льда вообще чудесные горы: с пятиэтажку ростом, ещё и прозрачные, полированные! Одна из них – трехглавый Горыныч! По хвосту со ступеньками карабкаешься долго под вздыбленные крылья, а потом из любой пасти – вниз, со свистом, уносишься чуть не на кило-метр! Санки на трамплинчиках восхитительно взлетают…
       Как это лед такой прочный? Народищу через те горы прошла уйма – и железо бы расшаталось… Я не знал еще о Ледяном Доме из восемнадцатого века. Там ведь часы ходили, выструганные изо льда, а из ледяных пушек даже стреляли ядрами! (Вот это хорошо, что не знал – а то попробовал бы…)
      
Сердце Горыныча до лета жило в луже зеленоватой глыбой.

       А канализационные люки теплые, оказывается: кругом снег, а они черненькие. Тогда я решил помочь человечеству, удаляя с лика Земли лишнее. Снег – точно лишний. Я начал топить его на крышке люка: подгребать фанеркой и ровненько распределять. Белая масса прозрачнеет, в толще образуются водяные шарики – как баллончики с соком в дольке апельсина. Рраз! – и всё ухнуло в прорези люка, можно новое подгребать. Даже парок вьется, хоть и зима.
       Однажды мне открылась тайна. Забравшись на собачью вышку, я вдруг увидел полосы черной земли, без снега. Полосы сложились в систему, я понял, что это отражения канализационных нор.
       Удивительно! Трубы укрыты землей, их не видно. И вот снег добавочно укрыл их – и помог разглядеть. Две маскировки съели друг дружку.

       После оттепели на снегу получается ровная корочка – наст. Ходить по нему нельзя, но можно, изловчившись, ухватить кусок наста рукавицей. Если изощриться уж совсем, то получится щепкой напилить из него плит и построить домик. Очень хрупкий… Зато прозрачный почти, оранжеватый от солнца!

       А питерской зиме радоваться нельзя. Она мокрая и мерзкая, как глист.

 

 

Каникулы

       На каникулы я летал в Питер, к родителям. Или они ко мне. Сказочкой кажется: у простых интеллигентов на это хватало денег!
       Они снимали комнату в местности с неприличным названием «Гавань». В квартире отсутствовала не только горячая вода, но даже ванная комната. Как можно так жить?! Мылись в бане, где скользкие тазики, прелый дух и жиреса висят. Противно там.
       Я впервые столкнулся с коммуналкой. Дикость: чужие бродят… Сосед-охотник держал лайку Ярика и двуствольное ружье, причем со стволами восьмеркой, один над другим. Тяжелое! А зверя гад тренировал на уличных кошках, порвал не один десяток. Мы кошек всегда любили, особенно папа – но чем могли помешать?
      
Перед домом – сквер. Он жив доныне, но изнасилован: реденький, дохленький, дорожки с оградками… Ощипали, как куренка. А стояли практически джунгли, шалаш с трех шагов неразличим! В шалаше жили индейцы, я в том числе, и стреляли куда попало из кривых самодельных луков. Наличная улица струилась ленточкой, и продолжался лес, среди него местами строились выставочные павильоны. Никаких оград и таможенных терминалов, всюду свободный проход! А еще дальше взлетающий торпедный катер (памятник) – и море.
       Спускаюсь к нему по наклонному бетону. Волны качают притащенные невесть откуда бревна, пенопласт (рыхлый или твердый, как дерево), испачканные мазутом стебли тростника, обломки загадочные, кусочки коры, иногда даже пластмассовых солдатиков. Запах таинственных далей… Кору можно обстругать и отшлифовать глянцево. Получится кораблик. Кора с бликом.

       В воде живет «конский волос», который впивается под кожу и там ползает. Пацаны вылавливали его банкой – он страшно извивался. Так что плавать в заливе почему-то не хотелось.
       Летом откуда-то справа тянутся в океан сотни разноцветных парусов – треугольники и иногда кругляши, как пивное пузо. Зимой всё бело, ровная площадь белизны, можно дойти к самым башенкам на мысе – мимо застывших терпеливыми кучами удильщиков. У всех толстые седые усы. Проруби дышат чернотой, трепыхаются пойманные рыбки. Мерзнут, бедняги: в воде-то всегда плюс… Однажды зима была сухая, лед без снега просвечивал, как мутное стекло, мы с папой ложились на него животом и высматривали подводную жизнь. Там гуляли воздушные пузыри и какие-то тени.
       В питерских музеях я тогда пробыл дольше, чем за всю последующую жизнь. Приезжие туда и ходят; немало местных до Эрмитажа так и не добрались… Серьезно! Я слыхал беседы бабулек:
       - Троицкий собор? А где это?
       - Да где Троицкий рынок!
       - А…
       Очередь кошмарной анакондой ползла за угол и почти достигала Дворцовой площади; народ притаскивал стульчики, ждал по четыре часа – он интересовался искусством! Непостижимо… (Хотя, если честно, народ никогда искусством не интересуется. Просто тогда Эрмитаж считался престижным, а теперь престижны совсем другие занятия.)
       В Исаакие длиннющий маятник понемножку сдвигался, пролетая весь пол из конца в конец, пока не сбил деревянный кубик. Музеиха толковала о вращении Земли, но связи я не уловил. Где Земля и где кубик! А на колоннаде очень холодно, потому что зимние каникулы.

 

   


       В одни из каникул случилось солнечное затмение, видное только из Сибири. Немного жаль было как раз уехать в Питер – но, конечно, куда какому-то там Солнцу до родителей!
       Так я затмений и не видел до сих пор.

       Но приходилось расставаться. Даже самолет не радовал.


       Из двойного письма (27 сентября 79). Мама:
       «Алешенька – сынуленька, здравствуй!
       Ты что же это ничего нам не пишешь, малыш? Мы о тебе скучаем, думаем все время, ничего не знаем, а ты все молчишь и молчишь. Теперь ты уже хорошо научился писать, второклассник все-таки, а ошибки тебе делать еще не очень стыдно.
      
В Ленинграде сейчас холодно, ветрено, часто идет дождь, а солнца и не видно совсем за серыми тучами, так что у нас в комнате всегда вечер. В сквере, где ты играл летом, стоят большие лужи, и никто почти не гуляет, одни собаки, которых летом туда не пускали. Еще на прошлой неделе  в сквере доцветал шиповник (помнишь, он всё лето, целых три месяца, цвел очень пышно), а теперь и он пожелтел, съежился и стал скучным и печальным. Мы с папой ходим только в библиотеку и на работу, а чаще всего сидим дома с зажженными лампами и работаем. В такую погоду и не хочется никуда идти».

       Папа:
       «Леша – дружочек, сыночек!
       Я тоже сильно по тебе скучаю. Завтра будет месяц, как вы с тетей Верой уехали. Время и быстро пролетело, и долго тянулось – смотря, чем заниматься и что желать. Я за это время почти оформил книгу  – время за работой пролетело быстро; но каждый день скучаю о тебе, хочу, чтоб мы скорее встретились – а время идет медленно.
       Посылаю тебе одну иллюстрацию из этой книги. И еще один оттиск с твоей доски, которую мы так и не напечатали. В зимние каникулы, я думаю, мы с тобой нарежем много гравюр.
       Пока всё. Будь мужчиной, держись молодцом: терпи и надейся. Не болей.
      
Твой папа».

       Однажды я не удержался и зарыдал прямо на уроке. Учительница встревожилась, конечно:
       - Что случилось?
       - У меня… папа… уехал… – еле смог я выговорить, сам сознавая, что реакция выглядит неадекватной. К таким слезам вместо слова «уехал» должно звучать как минимум «умер». Но, в общем, плевать, что подумают…
       Случилось это бесспорно в третьем классе, потому что Дурафеевна за такое неслыханное хулиганство (заплакать осмелился!) с уроков выгнала бы точно. И, пожалуй, двойка в четверти по поведению тоже бы высветилась. Но в третьем классе меня наконец перевели к другой училке, эта на человека была похожа.

 


Всем ребятам пример

       – Здравствуйте, ребята! Вы фили «Пионерская зорька»! – возвещала из утреннего радио бодрая девчонка. Я пил какао, продирая глаза, и будил в себе филологическое чутье. «Пили, били, шили» – знаю, «фили» – нет… Ну ладно, я еще многих слов не знаю. Значит, мы кого-то фили. Но что за хрень с падежами?? Почему «зорька», а не «зорьку»?!
       В пионеры брали девятилетних. Школьниками становились в семь. Меня отдали учиться в шесть – точнее, без двух месяцев семь (день рожденья в ноябре), и получилось, что я вроде крутой, самый вундеркиндистый. Но вышло наоборот: я вечно был самым младшим в классе… 
       И вот уже все красовались с галстуками, а я нет. Признаюсь: ущемляло. Почему задают мне то же, а до алого признака крутизны я, видите ли, не дорос?? Где справедливость?
       Слушая одноклассников, я тоже втайне учил слова, исполненные непонятным, но безмерно важным смыслом:
       – Я, Кофанов Алеша, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, всегда выполнять законы пионеров Советского Союза!
       Эти слова инициировали в большую жизнь!
       А любить Родину – в общем, не самое плохое дело…
       И вот мне купили галстук. Тетя показала, как «ставить на шелк», и я собственноручно гладил утюгом струящийся пламенный треугольник. Никто не заставлял, и девчонкой я не был – но столь ценный признак взросления никому нельзя доверять!
       Я учился его завязывать красивым гладким узлом. Трудно, блин. Спасибо, потом пацаны объяснили:
       – А нефиг его каждый раз вязать. Вот этот конец, зырь, сдвигается, можно шею распустить и потом снять через бошку! А утром надел и затянул.
       – О, точно, ништяк!
       Но то было позже. А пока я тосковал и ждал судьбоносного момента. Наши уже разбились по звеньям, на какие-то собрания уединялись и на октябрят недоразвитых глядели снисходительно…
       И вот – свершилось! Заветные слова я теперь говорил вслух, при всех, стараясь руку перед лбом держать неподвижно. От волнения казалось, что она покачивается. Мне торжественно отцепили октябрятский значок и заменили пионерским.
       Хоть был я младшим, но приняли не меня одного: еще нескольким ребятам раньше не доверяли эту честь за какие-то проступки. Даже месяц ждать в таком возрасте – мучение… Так что стали мы все по-настоящему счастливы!
       А чтоб жизнь медом не казалась, нас в тот же день погнали на сенсацию. Нет, погодите… на эту, как ее… санацию. В пыточный дом. То есть – в детскую стоматологическую клинику…
       Зубодерша ковырялась в наших ртах и всем радостно повторяла одну и ту же фразу:
       – Красивое название: посеяли ленок! – что, надо полагать, означало кариес.
       У меня их нашли два, но я старался мужественно не дергаться под сверлом: я ведь теперь юный ленинец! Брызгочку пломбового цемента потом с галстука отковыривал…

 

 

Новая школа

       Мама закончила аспирантуру и вернулась, а папа в Питере искал квартирный обмен. Жил он в крошечной мастерской, полученной от Горкома графиков (тогда много организаций помогало художникам. Это сейчас – крутись как знаешь). Оставаться в Кемерово родители никак не хотели (тем более что и познакомились, учась в питерском университете), вдобавок отец там постоянно болел и даже получил потрясающий диагноз «аллергия на город». Папа просто физически не мог там жить.
       Его мастерская была лишь кусочком чердака с наклонным потолком, он же крыша. Микроприхожая, комнатушка и туалет, окно в узкий, как скважина, двор-колодец; в трех метрах за окном – такая же чердачная мастерская фоторетушера Вялкина. Они с папой будто отражались друг в друге, одинаково склоненные под настольной лампой.
       В комнатке умещались только стол и драный диван (с помойки взятый), по стенам несколько полочек. И всюду (даже к потолку привешенные на нитках) – кусочки ватмана с переписанными от руки мыслями: Толстой, Ван Гог, Шри Ауробиндо… Папа везде искал хоть какие-нибудь обрывки мудрости; в СССР с этим было туго. Он и сам постоянно писал что-то в блокнотах и на случайных листках, остался целый архив его собственных размышлений.
       Мы любили эту мастерскую: там было тихо и как-то творчески. В ней папа занимался гравюрой и шелкографией (он был первым художником-шелкографом в Ленинграде и даже преподавал эту технику в Академии художеств), оформил десяток книг. Я тоже резал, вот пара моих гравюрок тогдашнего времени:

 

   

 


       А потом случилась беда. Строили станцию «Достоевская», грунт пополз, и дом начал трескаться, его аварийно расселили. Так мастерская погибла…
       Но это стряслось гораздо позже. А пока отец жил в мастерской. А мы с мамой – в нашей прежней кемеровской квартире. Так длилось почти год.
       Я перешел в другую школу. Там царила злоба. В каждом человеческом сообществе преобладает некое главное настроение, оно в воздухе разлито. Не знаю, отчего так: может, местность влияет. Или несколько лидеров задают тон всем остальным…
       Несколько раз в жизни я видел женскую драку. Избави Бог впредь… И дрались именно ученицы 45-й кемеровской школы. Теперь я знаю, что такое «фурия». Рвут друг дружку в клочья, неконтролируемая ярость, визг оглушительный. Если удастся – глаз выдавят или ножом пырнут не колеблясь.
       Парни – другое дело. Они изводили меня спокойно, с кайфом; наши – задирались, старшеклассники норовили булавками колоть. Причина? Элементарно: я – новенький. Свежее мясо.
       И тут во мне проявилось неожиданное свойство. Однажды меня так довели, что в башке зашумело (так бывает, когда костер раздуваешь), мир потемнел вокруг – а я схватил парту и начал ей размахивать. В обычное время я ее б и не приподнял… Чудом не убил никого. Училки повизгивали и жались к стенам.
       Я сделался страшен в гневе. Такое состояние стало повторяться. Обидчики задумались…
       Но в Питере такие явления ушли. Ясно: они от кемеровского газа. Так что и девчонки, наверно, дрались так безумно лишь оттого, что их травили с рождения. Спасибо городу детства.

       Один одноклассник мучил меня особенно сладострастно, проходу не давал. Ну не нравился я ему чем-то! Он подкарауливал, толкал, бил исподтишка – и всё подначивал драться:
       – Чё, Кофан, зассал, да, зассал?
       Слово тупое какое-то, не нравилось оно мне. Но и в драке я смысла не видел. Чуял уже, что не кулаками надо самоутверждаться – есть способы и подостойней.
       Да и боялся, не буду врать…
       Но однажды что-то во мне переломилось. Может, махание партой сподвигло? И я сказал ему:
       – Всё, после уроков разберемся!
       Их оставалось два, и он поглядывал на меня со злорадным ожиданием. Я сидел насупясь и плохо понимал, что там училка гонит; вроде даже тройку схватил. Предстояло нечто по-настоящему важное. Нельзя вечно бегать от опасности, посмотри уже ей в лицо!
       Финальная битва Добра и Зла состоялась без свидетелей, в полутемном помещении, загроможденном ненужными столами. То ли зал, то ли кусок коридора. В Голливуде это всегда происходит на заброшенном сталелитейном заводе, но и так ничего, годится. Мы сунули куда-то портфели и сцепились.
       Я не понимал, как можно бить человека по лицу – но тут смог себя преодолеть. Бил куда придется, пропускал его колючие удары, костюмы трещали, злобу разжигал соленый вкус расплющенной губы. Мальчик из интеллигентной семьи впервые ощутил себя дикарем, первобытным бойцом за жизнь! Устоять, вытерпеть, а главное – этому гаду в нос попасть!
       В какой-то момент враг сломался, бросился наутек – а я догнал его, повалил и прижал к грязному линолеуму:
       – Что, сука, понял теперь?!
       Я ушел, прихрамывая и брезгливо вытирая кулак, измазанный его соплями. Больше он никогда не задирался, а во мне пробудилась незнакомая ранее сила. Большой кайф есть в том, чтоб кого-то изметелить и подчинить своей воле! Может, кулаками самоутверждаться тоже можно?
       Я балансировал на развилке судьбы. Мог поддаться искушению и постепенно выродиться в хищника, подавляющего индивида. Будь мои мускулы покрепче – и кто знает…
       Но Бог уберег. Скоро ощущение самца-победителя подзабылось, и я снова стал интеллигентным мальчиком. Доводилось об этом и пожалеть, ибо по жизни проще идти с отточенными клыками. Но вот как-то и без них обхожусь…

       В 1982 году, в начале весны четвертого класса, я всерьез покинул Кемерово.

       Читать дальше

 

 

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz