сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 43
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 21.08.2017, 15:00

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33  стр.34  стр.35  стр. 36  стр.37  стр.38  стр.39  стр.40  стр.41  стр.42 Вы здесь стр.44


На студии у Леши

        Для начала пришлось вложиться в запись альбома: не столько сыграть, сколько оплатить… Ведь в студийном процессе главная сложность – не творчество, а бабло. Потому работали мы в студии неофициальной, при центре детского творчества. Адрес не назову, чтоб людей не подставить: вдруг это было незаконно? Денег звукорежиссер Леша брал с нас сравнительно мало.
        За дешевизной гнались многие, и не только музыканты. Придя как-то к смене, нам пришлось ждать: влезли два мужика. Из звуковой комнаты доносились нарочито хриплые надсадные вопли:
        – Канал «Мир спорта»! В эфире – Аркадий Пантелеймоныч Укропов!..
        – …И Олег Мячиков!!!
        – Раз, два, три, «Зенитушка», дави!!! Мы горячо поздравляем ма-а-асковский «Спартак» (это слово невероятно хрипло и гнусаво) с блестящим поражением в одной восьмой финала! Так держать, мужики! Еще каких-нибудь пара сезонов, и вы научитесь просир… проигрывать даже дворовым командам!
        Это, оказывается, творят радиопередачу; потом в эфир несут. Я думал, такие штуки пишут на радио – но вон оно как…
        Зенитофанское интервью они брали у барабанщика легендарной «Алисы» Михаила Нефёдова. Он ждал в коридоре – простой, без закидонов, благородный. С нами, правда, почти не общался – незнакомы – однако двух-трех слов бывает достаточно.
        Ведущие вышли – красные, осипшие и все еще ржущие над собственными шутками. Стали сводить записанные голоса с музычкой и ревом стадиона, всякий раз сопровождавшим слово «Зенит». Толстый Укропов сообщил:
        – Я во Владике комментировал матч «Зенит» – «Аланья». Говорю: «Да, что-то наши горные братья нынче не в ударе. Как говорится, рожденный ползать летать не может». Мне наши потом рассказали, что какой-то местный рвался в комментаторскую с кинжалом: «Дайте мне его! Зарэжу! Он сказал, что мы нэ орлы, а червы, ползаым в грязы и жрем говно!»
        Вот они, суровые будни…
        Еще на студию заходил солист группы «Пушкинг» Коха – огромный басистый парнище. Тоже не выпендривался, понтов не кидал.
        Однако вот и наше время.
        Без меня Саша и Славик вбросили в вечность три гитарных инструментала под «Джипси Кингс», пять песен делали уже со мной. Шеф на синтезаторе «Korg» сочинял аранжировки, в студии мы перегоняли их в компьютер – и сверху вешали живые гитары, скрипку (Саша на ней тоже играл – с визгом, фольклорно) и голоса. Получалось чертовски плотно, треков по сорок, и звуко-Леша парился, какие инструменты вывести вперед, какие пригасить. Иначе каша выходила.
        Это я тоже учел. Лучше писать по-моцартовски прозрачно.
        Альбом назвали «Тростник». Саблями мачете рубят ведь именно его! Вот «Лос мачетес» и нарубил музыки… В композиции того же названия просилась тростниковая флейта – а у меня она нашлась! Правда, из болиголова… Я сделал ее недавно, настроив трубочки по полутонам; при игре старался меньше губами касаться, ибо ядовито. Флейта не особо строила с фонограммой, но всё равно я ее насвистел, она дала пространство и колорит.

        А песню «Вкус дождя» я настоял писать в двух вариантах: с вокалом Саши и с моим. И перестарался: слишком много хрипел на штро-басе, так мне казалось выразительнее. А у Заславского другая крайность. Он говорил всегда:
        – Надо петь просто: взял и запел!
        Потому вообще не репетировал, выходило абы как. Лично мне его вокал никогда не нравился.
        Для обложки я акварелью изобразил Сашину старую гитару, струны которой превращаются в тростник. Специально не зализывал, рисовал грубо – в пику гламурным этикеткам попсы. Шеф одобрил:
        – Мы народные мустанги!

 

 

   


        И настала радость.
        В «Астории» я бы мучился годами: «мачетесы своих не бросают»… Но в марте 2002-го отель решил сменить всех музыкантов, и нас выперли. Так счастлив я был разве что в Калининграде, первые полчаса в общаге УВД…
        Один минус: диски мы рассчитывали продать едокам, но почти не успели. И моя доля тиража до сих пор валяется у меня, так что деньги ускользнули впустую.
        Однако группа освободилась и могла взлетать! 
        Но сперва ее создать надо… Славик откололся, так что мачетесами остались Саша и я. Худрук начал действовать по первоначальному плану: пусть будет брутальная банда! И пригласил двух знакомых цыган.
        Волосатый и страшный Патро смахивал на Индейца Джо из американской саги. На гитаре мочил с драйвом, от плеча – но почти всегда забывал менять аккорды. Пел неожиданно пискляво и в ноты не попадал.
        Вася был сапожник, работал в уличном киоске. К музыке близко не лежал, зато выглядел как древний ацтек: толстый, тяжелая медная ряха, губищи мясистые. За это его Саша и взял. Посадил стучать руками на крошечном барабанчике, чтоб эффектнее выглядел контраст, и чтоб его не слышно было…
        Выглядим неплохо. Теперь бы еще звучать…
        Как ни бейся, а без баса и ударных мощи не будет. Тут я раздобыл басиста Стаса, с которым успел раньше познакомиться. Не путать со Стасом из театра! Это другой…У него уже седина пробивалась, выглядел солидно, а вдобавок очень четко играл. Даже заставил нас заниматься с метрономом. 
        Барабанную установку Саша не хотел: она убьет фольклорное звучание. Прав был. Он где-то нашел большой напольный том-том, издававший низкие глуховатые звуки. И тут в коллектив влились сразу двое: аккордеонист Ваня и его девушка Катя, которую мы за этот том и посадили.
        Играла Катя слабенько, без драйва, но ритмично. Сойдет. Зато Вася слетел: надоело ему даром репетировать. А Патро играл настолько невпопад, что с ним тоже пришлось распрощаться.
        Вот тебе и мачетесы… Изначальный замысел испарился. Зато мы начали звучать, аккордеон добавил мяса, Стас уверенно держал темпо-ритм, а мне… А мне главный заявил:
        – Слушай, за фигом нам две гитары? Я и так играю, а высоких частот не хватает. Давай ты будешь… мандолаем?
        Опять-таки: здрасьте! Как за бухлом бежать для Косякова… Гитарист, не раз игравший в филармонии, звучавший по радио – должен пилюкать на какой-то поварешке?!
        Но по сути он был прав: верхов недоставало, и тембр мандолины добавлял фольклорности. Что ж, ладно. Я профессионал; надо – сделаю.
        Мандолину добыли, и я за недельку ее освоил. То есть запомнил расположение всех нужных аккордов и научился импровизировать соло. Очень это было неудобно, поскольку я крупен, и даже гитара в моих руках кажется домрой; пальцы еле умещались на ладах. Глупо я с ней выглядел. Отчасти таким образом Саша загасил конкурента, чтоб никто не оспаривал его места секс-символа.
        Сыгрывались мы в Ленконцерте на Фонтанке, в большой комнате №30. Аренду не платили; сработали связи Заславского. И всё бы хорошо, но репетиционный процесс неприлично растянулся: месяц, другой, третий… Шеф постоянно сомневался в аранжировках, предлагал что-то переделать – и мы не могли выбраться за пределы пяти песен.
        – Саш, так не пойдет, – сказал я однажды. – Мы так никогда на сцену не выйдем: репертуар-то наращивать надо!
        – Понял, не дурак. Был бы дурак – не понял, – ответил он своей любимой присказкой. Я продолжил:
        – Давай составим правила. И первым пунктом будет: не вносить изменений в готовые темы!
        Саша взглянул на Стаса. Тот пожал плечами скорее одобрительно. Ваня с Катей по юности право голоса имели символическое… Приняли. И теперь, когда лидер опять начинал колебаться о старых песнях, я напоминал:
        – Первый пункт.
        Но новые песни не шли. Творчество Заславского увяло; я принес несколько своих наработок, но он их офутболил. Нет, не жестко: мы даже начинали их репетировать, но постепенно он находил причины, почему от моей песни надо отказаться. Очень ему хотелось во всем оставаться первым парнем на деревне… Нет, твое право, ты тут главный! Но тогда пиши сам, не тормози!..
        Наконец мы с ним на пару выродили новый текст. Ждали кого-то опоздавшего на репу, ржали и кропали, как запорожцы то самое письмо:

Я приехал на белом коне 
и привез килограмм зеленых яблок тебе, 
я протянул тебе яблоко с коня, 
а ты укусила меня.

А мой конь хоть весь белый, но весь в яблоках конь, 
скакал по дороге, как жаркий огонь.
Я так спешил, чтоб увидеть тебя, 
а ты укусила коня.

И тут заиграла гитара моя, 
и аккорды держали хорошие тона.
А я всё сидел на белом коне,
и седло прилипло ко мне.

        Он на листик записывал, и мы вдвоем подыскивали очередную рифму. Цыганский акцент и глупости вставлены нарочно. Произведение сие пользовалось немалым успехом.
        Но наращивать программу пришлось за счет чужих песен.

* * *

        2 августа 2002-го группа родилась! Мы сыграли на Международном фестивале «Духовное наследие Индии» в эзотерическом центре «Другой мир» на Бумажной улице.
        Фестиваль оказался кришнаитской тусовкой. Мы пребывали там пять часов, босиком (полы с подогревом); сожрать можно было лишь «подношения» – кусочки приторные. Прибыло несколько импортных импозантных гуру, главный носил неприличное имя Шрила Говинда; они возглашали что-то в микрофон по-английски, их подобострастно переводили. Затем на ситаре играл Сергей Гасанов, ему аккомпанировали на булькающем барабане табла.
        Тут вожди предложили помедитировать. Сейчас все смолкнут и в себя заглянут… Но нет! Почти все присутствующие вдруг вынули откуда-то по две крошечные музыкальные тарелки и начали бить в них с ритмом: тынц – тытытынц – тытытынц – тытытынц… Пританцовывали и балдели. Долго – наверно, час…
        Я считал себя скорее православным, дьякона Кураева почитывал – и видел, что попал на дьявольский шабаш. От долбящего звяканья и выкриков заболела голова. Я ушел в какую-то комнатку, куда камлания доносились тише, и ждал терпеливо, поскольку мы еще не выступали.
        Каким боком туда «Мачетес» вписался?! Мы же не играли тынц – тытытынц!
        Потом мы успешно выступили в «Сити-клубе» (Апраксин двор, под знаменитым «Мани Хани»), в «Манхэттене», в весьма престижном «Ред-клубе» (туда и мировые звезды приезжали). А в джаз-клубе «812» работали вообще регулярно. Он был маленький, во дворике у «Петроградской», без рекламы – потому слушали нас человек десять, каждый раз почти те же: наши родные и знакомые. Как у любой нераскрученной рок-группы… 
        Зарабатывали скудно. Вдобавок выявилась особенность басиста Стаса: порой он сначала с мрачно-отрешенным видом молотил мимо аккордов, затем вообще исчезал на пару недель. Запой – гнусная штука… Очень это огорчило, поскольку был он мне симпатичен и как музыкант, и как личность.
        Тут еще и у Кати начались терки с родителями, она ушла. Без юной девочки «Мачетес» для меня перестал быть томным…
        Состав опять начал плавать, новые люди появлялись и исчезали; вместе с ними менялся стиль – судорожно, рывками, туда-сюда.
        А Заславский бесил всё сильнее, в первую очередь командирскими закидонами: постоянно доказывал, что главный тут он. И ладно бы действительно жестко управлял процессом – так ведь всё вихлялось! Он во всем стремился лидировать: певец, автор, гитарист, скрипач, аранжировщик, продюсер; но всё выходило у него кое-как, особенно последнее. Как ни хлестался он своими «связями в шоу-бизнесе» и «организаторскими способностями», но концерты на приличный уровень не поднимались.
        Короче, Альберт-2.
        Меня часто винили в том же: разбрасываюсь, всё пытаюсь делать сам – и всё, мол, плохо. А Сашу судьба мне поставила зеркалом, чтоб я себя в нем увидел.
        Что ж, может быть. Мысль о зеркале ценная. Я понял главную опасность такого пути: когда ты во всё вцепился и прекратил рост.
        Урок я усвоил. И постоянно совершенствуюсь, бездну труда вкладываю в свое развитие. А зря ли разбрасываюсь? – время рассудит.


 


Тайна башен

        11 сентября 2001-го я включил радио, а там говорят:
        – По сообщениям из Нью-Йорка, второй самолет врезался в южную башню!
        И всё. Ничего не понял. Какая башня – элеватор, что ли?? Но новость будоражит: кто-то Америку долбанул! Неужто война?!
        А вечером телик показал чрезвычайно эффектное падение манхэттенских небоскребов. Слишком уж красиво. Толпа бежит, орет, здание рушится в клубящихся массах пыли; сильно недостает Брюса Уиллиса.
        Нет, тогда я ничего не заподозрил. Напротив, полагал, что старые киношные спецэффекты оказались очень похожими на нынешнюю реальность; значит, голливудские спецы угадали! Не усомнился я в реальности происходящего. Мысль была такая: янки очень любят снимать кино о катастрофах в своей стране – вот и накаркали.
        Человек доверчив. Покажут нам некий факт, и мы бездумно принимаем, не пытаясь анализировать: а возможно ли это? А то ли мы видим, что есть на самом деле?
        Я тридцать лет ходил в Питере мимо Александровской колонны и ни разу не задумался: а как эту штуку обточили? Почему она идеально круглая? Есть официальная версия – и ладно, думать не над чем.
        Между тем, я ведь своими руками рубил мрамор! Очень медленно, очень трудно, куски откалываются непредсказуемо… А гранит гораздо тверже!
        И пистолеты из дерева резал. У меня ни разу не получился идеально круглый ствол – хоть я в руках его вертел, как угодно; дерево мягкое, размер смехотворный… Не выточить ровный цилиндр без токарного станка! А уж тем более – из гранитной глыбы в 600 тонн, которая лежит на боку и наполовину в землю вросла от тяжести.
        Ведь своими руками щупал материалы, точил-мучился – но к колонне знания применить не смог, тупо верил сказке о мужичках с зубилами. Пока умные люди не раскрыли мне глаза: обточить и поднять такую колонну невозможно даже техникой XXI века! «Историческая наука» нагло врет. Кто, когда и как изготовил Александровскую колонну, мы не знаем.
        То же касается башен-близнецов. Официальная версия не годится даже на помойку: негоже оскорблять честное имя помойки…
        Ну не может алюминиевый самолет, как нож в масло, войти в здание, построенное из толстых стальных балок! Элементарный сопромат. Не может горящий керосин расплавить сталь: ее температура плавления гораздо выше. Не может здание рушиться со скоростью свободного падения! (Видеозаписи показывают: башни падали примерно 10 секунд, а их высота 415 метров. Должны же нижние этажи хоть как-то сопротивляться?!) Не может громадное стальное здание превратиться в пыль, без крупных кусков!
        При покадровом изучении четко видно, что «врезавшиеся самолеты» нарисованы в фотошопе.
        Пожар на месте обрушения продолжался три месяца! В самолетах был миллиард тонн керосина?? И керосин расплавил сталь и гранит??
        Наконец, здание №7 рухнуло точно так же, хоть никто в него не врезался.
        Абсолютно ясно, что никаких «террористов» там и близко не было, действовало американское руководство. Вероятнее всего, подземным ядерным взрывом. Манхэттен – это гигантский кусок гранита, в таких условиях никто испытаний не проводил, так что неизвестно, какими должны быть последствия; гранит вполне мог поглотить излучение и ударную волну. Все прочие версии не объясняют, куда делись четыреста тысяч тонн стальных балок.
        Однако могли применить и некое новое оружие, неизвестное публике.
        Но всё-таки: почему янки так любят снимать катастрофы Америки? У них ведь сотни фильмов типа «Армагеддона» и «2012»! Кинематографы других стран подобной темой не увлекаются.
        А потому, что американцы чувствуют, как паскудно нагадили всему миру – и невольно ждут расплаты. Вот разрушение Штатов из подкорки и вылезает…

 


Театр: расцвет и закат

        Параллельно с «Мачетесом» продолжался «Балаганчик». О нем пошел слух. И к нам явилась Инна, студентка режиссерского факультета Института культуры:
        – Можно с вами диплом поставить? 
        Конечно, да! Девку учили пять лет; она вольет нам новую волну, секретами ремесла поделится!
        Хм…
        Инна принесла две криминогенные пьески – «Любо-дорого» (М. Беркье-Маринье) и «Счастливого рождества» (П. Барийе и Ж-П. Греди). И ее творческий вклад иссяк… Вру: еще она привела однокурсника на эпизод, у нас народу не хватало. Играл этот театральный выпускник хуже, чем мы.
        Свое бездействие Инна называла:
        – Не хочу давить, навязывать свою волю. Лучше, когда творчество свободно.
        Оно так. Но ты у нас режиссером числишься! И мы готовы подчиниться, поскольку чувствуем себя дилетантами и хотим расти…
        Но нет. Почти все идеи по психологическому наполнению, мизансценам и «фишкам» выдали мы. Иногда, загоревшись от нашего энтузиазма, что-то предлагала и «режиссер», но в целом ясно было: нет у нее плана постановки, она девственно пуста и надеется выехать за наш счет.
        Так и получилось. Премьера (7 апреля 2001-го) стала госэкзаменом: туда явился ее «мастер» Басин, старый, с палкой, лауреат Госпремии. Он поставил ей 5+, а нам потом говорил:
        – Видите, как вы выросли с профессиональным постановщиком! Я смотрел запись вашего «Медведя» – никакого ж сравнения.
        Мы кивали и переглядывались, Инна глазки потупила. Выдавать ее мы, конечно, не стали.
        Вот сейчас я выдал… Но прошло много лет, и навредить Инне я никак не могу. Если она осталась в профессии, то давно заслужила уважение реальными постановками, и студенческая история – лишь анекдот из минувшего. А если театральные потуги она бросила (что вероятнее), то это вообще не имеет значения.
        Об этом двойном спектакле (Инна настояла на дурацком названии «Любовь зла») даже написали в приложении к газете «Вечерний Петербург»:


О зле и о любви

        Уже несколько лет при центральной библиотеке имени В.Г. Белинского Калининского района существует театральная студия – что-то вроде народного театра, участвовать в котором могут абсолютно все. 20 октября в 13.00 в этом театре премьера  – пьеса «Любовь зла» по произведениям французских драматургов ХХ столетия. Это дипломная работа Инны Дьячковой, выпускницы Института культуры. 


        Приятно, конечно, в газете о себе прочесть – но что это за выпад «участвовать могут абсолютно все»? Какая сволочь додумалась?
        Наши клялись, что непричастны. Но поскольку единственное упомянутое имя, и безо всякого унижения – это имя Инны… И заметка – по сути, ее реклама, а вовсе не наша… В общем, есть подозрения.


 


        В одной пьесе я играл оболтуса, который урвал в лотерею состояние, победный билет забыл у любовницы, а потом ее муж принял его за свой и деньги получил. Хороший диапазончик: от эйфории до дна отчаяния и ярости! И эмоции надо было лепить из легкомысленного и поганенького характера персонажа.
        Любовницей была Светка. Она по-прежнему едва выносила меня (не знаю, почему), перевоплощение у нее выходило туговато, так что интим получался жесткий.
        Во второй пьесе мой герой гораздо симпатичнее и глубже. Вернулся в Париж с канадской каторги, где сидел за убийство мужа любовницы – и вину переживает всерьез. Он не злодей, просто очутился под каблуком властной бизнес-леди, которая вынудила его устранить мешавшего супруга. Тут любовницей была Алла, и ансамбль получился гораздо органичнее.
        Нравилось мне играть в один вечер двух совершенно разных людей! Хотя в пьесах не высшего класса, особенно в переводных, затаилась проблема: диалоги…
        Мы очень выросли со времен Жироду и Уайльда, старались проживать характер, быть естественно-правдивыми – и вдруг бац! Вот с какой интонацией прикажете говорить женщине: «О, моя хрустальная вазочка»?? Заметьте, это комплимент, а не сарказм!
        Дилеммка: либо переделывать текст – то есть автора не уважать; либо выталкивать из горла эти деревянные реплики – то есть не уважать себя…


* * *


        Затем мы поставили «Лечение музыкой» Бернарда Шоу.
        Мне выпала роль лорда, который после коррупционного скандала то ли свихнулся, то ли дурку косит. Я так и не решил, вправду ли – но это и зрителю должно остаться неясно, так что сойдет.
        В опиумном бреду (так меня лечат) явилась знаменитая пианистка, и у нас разворачивается очень странный роман. Она сильна, швыряет меня по сцене, как плюшевого; броски мы оттачивали долго и тяжело. Летал-то я сам, Алла свои движения лишь намечала… В кино это называется «хореографией драк».
        А столик у нас превращался в рояль. Зритель видел, что это стол, но Алла садилась за него лицом к залу, изображала нажатие клавиш – и предмет чудесно преображался.
        Ведь имелось и реальное пианино. Но в идею столика я вцепился зубами!
        Почему?
        Потому что суть театра – волшебство. Это искусство условное, символическое; актеры могут творить любые предметы буквально из воздуха. 
        Кино прямолинейно, оно всё лупит в лоб. Нужен закат – снимаем закат; сцена в едущей машине снимается в реально едущей машине… Нет места фантазии зрителя.
        Театр вроде как беднее: нет там ни подлинного заката, ни машины. Но это ограничение невероятно обогащает! Потому что заставляет включать сотворчество.
        Тут как в детской игре. Ребенок искренне видит в стуле самолет – хоть ни на миг не забывает, что это лишь мебель. Предмет начнает жить в двух реальностях, а ребенок становится творцом, помощником Бога.
        Говорят, в американских театрах на сцену тянут водопровод, газ – и обустраивают натуральную кухню. Как примитивно и плоско…


       ​

 


        Музыку к спектаклю написал я, кроме двух вставочек Шопена и Листа. Я заполучил уже тогда компьютер, так что смог и оркестровать, и вообще всю фонограмму слепить, даже новостной эфир британского радио.
        А пьеса, если честно, никакая; автор сам обозначил ее как «совершенно пустячная». Мы взяли ее лишь за малолюдство.
        Премьеру сыграли 18 мая 2002-го. Как аристократ, я надел золотой перстень (из латуни) – часть моего цыганского костюма. При одном из бросков Аллой меня я зацепился этим перстнем за гвоздь и порвал его… Порвал надетую на палец металлическую штуку! Воображаете боль?? Странно, но кровища не хлестала.
        И тут я снова убедился, что сцена лечит. Я доиграл спектакль, как ни в чем не бывало, и потом страдал не особенно.


* * *


        Последним опытом стала «Интимная комедия» Кауарда. Все ее знали по постановке с Боярским, которая каталась по стране десятилетиями.
        Боярского играл Андрей, а мне достался Мигицко. Впрочем, на премьере 1930 года эту роль играл Лоуренс Оливье, что меня обнадежило…
        Мы начали репетировать. И когда замысел более-менее утрясся, я сходил посмотреть легендарную постановку (теперь она уже не могла сильно повлиять на наше творчество: мы сами многое придумали). 
        Но оказалось, и влиять там нечему. Звезды показали дежурный наигрыш, очень поверхностный, сопереживать героям было невозможно. От актеров перло: спектакль нас задолбал, мы его лабаем в миллионный раз ради бабла; но вы, суки, всё равно будете хавать и радоваться, ибо мы легенды! 
        Хуже всех играл экс-дартаньян. У него еще и проблемы с дикцией выявились: о половине текста пришлось догадываться. А вот его жена Лариса Луппиан почти понравилась! Других партнеров бы ей – могла замечательно сыграть.
        Я слышал и противоположные отзывы об этом спектакле. Может, мне не повезло, и звезды на сей раз были не в ударе; может, и гитарист Гарин в тот день болел… Но вот другой вопрос: вправе ли профессионал быть не в ударе? Мы-то балаганчик любительский, с нас и спроса нет; а Народные артисты, дающие весьма дорогой спектакль в дешевых декорациях, могли бы выкладываться каждый раз.
        Не утверждаю, что мы сыграли лучше. Даже проверить не могу: видеозаписи этого спектакля у меня нет. Но мы отыскали в пьесе серьезные психологические глубины и старались вытащить их наружу.
        Премьеру сыграли 11 июня 2003-го. И на этом запал иссяк. Трудно всё-таки работать с полной отдачей – бесплатно и даже без надежды на раскрутку… Чудо уже, что мы продержались аж четыре года, в наше-то время меркантильное!

 

 


Ромалэ

        Не только меркантильное, но и просто голодное. Творчество денег не давало – чем зарабатывать?
        Великий продюсер Заславский решил параллельно «Мачетесу» поднимать цыганский ансамбль: в главной роли, конечно, он сам; а также его родные и близкие. В числе последних оказался я.
        Новый 2002-й год мы встречали на горнолыжном курорте в Коробицыно. Впятером, с инструментами и костюмами вбились в Сашин «Форд Таунус» и ехали три часа сквозь снежный лес, дубея от холода. Мороз выдался градусов тридцать.
        Вот какой идиот вызвал туда цыган?? Тусовалась там только молодежь, наши завывания были ей до фени… Ладно, отпели кое-как. Тут администратор говорит:
        – Ребята, вы артисты – так проведите конкурс частушек. Приз – вот эта бутылка шампанского, а победить должен вон тот дядька.
        – Не вопрос! – бодро ответил Заславский. А когда начальство отошло, промямлил, – Леха, проведешь?
        Славные наглой невозмутимостью цыгане (Сашины сестра и жена, Патро) глядели на меня с робкой мольбой. Задача стать ведущими вогнала их в ступор!
        – Ну молодцы, заику в затейники, – проворчал я, уже вдохновленный новым для себя делом. – Пошли. Хоть рядом постоите!
        И провел я этот конкурс свободно, весело, публику завел. Не забыл и приз присудить кому надо…
        Новый год окончательно потерял для меня романтику, стал лишь ночью усиленной пахоты.
        Мы начали готовить большую концертную программу. И открылось диво: они не могли разложить песни по голосам! Реальные цыгане, много лет так или иначе выступали – но сползали с подголосков на главную мелодию… И мне пришлось сочинить для каждого партию, с голоса им ее передать (бабам пел фальцетом), затем прогонять каждый голос в отдельности и в разных сочетаниях, пока не удавалось склеить весь хор.
        Я понял, что и с профессией хормейстера легко бы справился.
        – Ромалэ, что за хрень? Почему гаджо учит вас петь цыганские песни??? – вопрошал я, а они лишь виновато посмеивались. Даже Саша не спорил, при всех своих командных закидонах.
        Работали мы на разных свадьбах и банкетах, вваливаясь пестрой раздражающей гурьбой. В ресторане «Метрополь» перед нами лабал Сергей Рогожин, раскрашенный, как… ну скажем, девушка. Мы даже записали на студии у Леши несколько плюсовок в попсовом стиле, и на некоторых концертах лишь открывали рты.
        Цыгане – под фанеру!!!
        Тут уж я освоил весь ключевой репертуар. Доводилось исполнять и бессмертное:

К нам приехал наш любимый
Аполлинарий Дырмухамбетович дорогой.
Пейдодна, пейдодна, пейдодна, пейдодна, пейдодна, пейдодна, пейдодна, пейдодна, пейдоднапейдоднапейдоднапейдоднапейдоднапейдоднапейдоднапейдоднапейдоднапейдоднапейдоднапейдоднапейдоднапейдоднапе…


        Позже я читал, что «таборные» песни, все эти бесчисленные неразличимые меж собой айнанэ – ни фига не народные, их сочинили профессионалы в 1930-е годы. Так что гнилая интеллигенция Серебряного века ездила к «Яру» слушать не «Бирюзовые колечки» и «Ручеечки», а нормальные русские песни и романсы. Причем даже безвкусно-цветастых шмоток еще не выдумали, и цыгане ходили в обычной крестьянской одежде. Если это правда, то интеллигенция автоматически становится менее гнилой.
        Пиком нашей карьеры было участие в большом шоу гостиницы «Советская». Его показывали интуристам, там было подобие сюжета: русская ярмарка, богатыри, песни-пляски, цыгане являются… Правда, режиссер оставил от нашей команды лишь двух настоящих цыган: Сашу и меня; нас склеили с остатками другой айнанэшной бригады, тоже почиканной. Мы пели, плясали, хлопали кнутами; Саша пилил на скрипочке Чардаш Монти, а я ему подыгрывал.
        Лабали мы это действо еженедельно, всё лето. Я как бы вернулся в «Болты», только был теперь не музыкантом сзади, а полноценным артистом на сцене. Карьера, блин…
        И думал горестно: что творится? Я с детства не любил в музыке три вещи: народный оркестр, романсы и цыгань, всегда сразу выключал. А жизнь заставила меня всеми этими жанрами заниматься профессионально!! Будто носом тычет… Зачем?

        Между собой мои коллеги говорили на странном языке: непонятна лишь половина слов, остальные – русские. Та же фигня в песнях:

 

Ай да шатрица рогожитко, 
Андэ шатрица чай бидытко 
Ай да тэрнори не ломайся 
Сыр пхэнава дуй лава собирайся.
Ай дану дану данай, драдану данай…
Сыр мэ джява по деревне по большим хаткам… 


        В основном междометия и выкрики, а половина слов со смыслом – наши. Видимо, их цыганских эквивалентов просто не существует.
        Может, я неправ, но сложилось впечатление, что цыганский язык – вроде оруэлловского новояза. На нем можно общаться лишь на самом примитивном бытовом уровне, и то не всегда (даже «собирайся» и «деревня» пришлось по-русски говорить). Шагнуть чуть дальше – и всё, слов нет. Как по-цыгански «теория познания»?.. 
        Потому они вынуждены часто прибегать к мату: на русском мате можно выразить всё.

        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz