сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 42
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:53

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33  стр.34  стр.35  стр. 36  стр.37  стр.38  стр.39  стр.40  стр.41  Вы здесь стр.43 стр.44



«Медведь»

        Добив британца, полтруппы разбежалось. Остались самые стойкие=чокнутые: Алла со Светкой, Андрей и я. И выбор пьес предельно упростился: для столь микробного состава почти ничего нет. Я сам тужился сочинить комедию, не осилил.
        Взяли чеховского «Медведя». Я стал отставным артиллеристом Смирновым, Алла хозяйкой, Андрей слугой, а Светка как бы режиссировала и на кнопках сидела. В программке режиссерами записаны она и Кофанов.
        Я начитался Станиславского и Михаила Чехова, этюды-упражнения делал по их советам – и к роли подошел строго. Офицер? Нужна выправка и, возможно, привычка придерживать саблю (привет из фильма «Служили два товарища»). Артиллерист? Глуховат, а голос даже зычнее, чем у других командиров: надо ж пальбу перекричать! Редкий случай, когда орать на сцене уместно.
        По улицам я ходил, пытаясь чувствовать себя царским офицером – прямо, уверенно, по-дворянски. И вырабатывал громовой голос. Не знаю, отразилось ли это в спектакле, но я хотел.
        А дальше всей шкурой эмоционально врастал в "предлагаемые обстоятельства". Приехал обозленный, усталый, в отчаянии; вдова заинтересовала, но денежный вопрос пересилил: ведь обнищаю того-гляди! (Последнее сыграть было нетрудно). И так далее. Это начало получаться. 
        Но задача усложнилась.
        На спектакли водили школьников, целыми классами. Я счёл нужным показать им, что Чехов – интересный чувак, а не зануда, которого школа втюхивает! И сперва надо, чтоб спектакль увлек.
        Поколение Пепси я чудно изучил благодаря Альберту. Телевизор вдолбил им клиповое мышление: шутка должна быть грубой, желательно с закадровым смехом; картинка должна мелькать, обновляться постоянно; обязательны резкие контрасты. Иначе пресно, и они спят.
        Это не домыслы. Премьеру я играл тоньше, классичнее, психологичнее – и школяры тосковали. Разбежались бы, но училка в зале.
        Пришлось добавить эстрады – и молодежь завелась. Я чувствовал внимание к каждому моему слову и жесту! Надеюсь, хотя бы человек пять потом открыли томик Чехова…
        Высоколобые критики цедили мне:
        – Пережал.
        Но высокие лбы часто оказываются узкими.


     


        Да, в подаче мы добавили эксцентрики – и были правы. Однако текст я требовал сохранить абсолютно точным! Серенькие переводы Жироду и Уайльда позволяли гнать отсебятину: хуже не становилось. Но ни единого чеховского слова нельзя потерять – они совершенны!
        Перечитайте пьесу, не пожалеете.


 

«Дон Хуан»

        Премьеру «Медведя» (1 октября двухтысячного) смотрел и наш бывший актер Стас Манчинский. Он вдруг предложил мне записать у него дома какую-нибудь музыку! И я выбрал свою давно задуманную оперу «Дон Хуан».
        У Стаса оказался компьютер, микрофон и две гитары – электро и бас. Круто! Он помог мне сочинить барабаны, а линию баса вообще всю сам сыграл.
        «Хуан» окончательно превратился в рок-оперу, и довольно тяжелую; «Иисус Христос» рядом с ней смотрелся попсовым мюзиклом. Я много пользовался риффами на гитаре с дисторшном. Впрочем, элементы фламенко тоже сохранились – в Увертюре и кое-где в гармонических ходах. 
        К Стасу я ездил месяца два и склеил первый вариант Первой картины. Либретто писал одновременно с музыкой, привозил к нему заготовки под гитару. Получилось коротенько, минут на десять.
        Вот сюжет.
        Совещание монахов в мрачном зале. Для поддержки авторитета Церкви надо регулярно кого-нибудь жечь на костре; и вот приволокли случайного прохожего:
        – Спалим тебя – или сдай кого-нибудь!
        Прохожий в ужасе доносит на своего друга Дон Хуана: развратник, в Бога не верит… Но монахи лишь хохочут. Тогда пойманный вспоминает: Хуан пишет пьесы и стихи, он талантлив! Вот это преступление непростительно: талантливый творец опасен Церкви.
        Беднягу отпускают, и монахи договариваются «ненароком придушить» Хуана. Не сжечь: он популярен, нечего делать из него героя – да и народ может возмутиться.


  


        В финале картины монахи молятся хором:

К тебе взываем, наш отец великий, 
властитель мира, всемогущий Дьявол!

        Это отражало мое тогдашнее мировосприятие. Постоянные обломы заставили выработать теорию чистилища.
        По-прежнему мне казалось очень правдоподобным, что мир создал Дьявол. Точнее, так: Бог сотворил духовный первообраз мира, его астральное (или какое там?) тело; а Дьявол всё это материализовал. В Библии материализация отражена как изгнание из рая.
        И этим объясняется различие космогоний – православной и католической. Напомню: наши верят, что есть Рай и Ад, паписты добавляют еще Чистилище. Почему у одних оно есть, у других нет?!
        Очень просто. Православные не упоминают Чистилище, потому что это не посмертное местопребывание, а нынешнее. Это и есть физический, плотный, трехмерный мир.
        Мы с вами живем в Чистилище.
        Создал его Дьявол, материализовав Божественный замысел. Потому мы тут и страдаем, отсюда все страсти, скорби и болезни. Зачем это Дьяволу? Возможно, прав Даниил Андреев в «Розе мира»: темные сущности кормятся излучениями наших страданий. Терзаешься душой – бес жрет.
        Однако Бог допускает существование Чистилища – именно для того, чтоб мы в нем очистились, окрепли, подготовились для миссии в других мирах. Кто экзамен не сдал, помер грязным, суетным, цепляясь за шмотки – изволь на второй круг, перевоплощайся в Чистилище и страдай по новой.
        Так что правы получаются не только и католики, и православные, но и буддисты, верящие в реинкарнацию. Она действительно происходит – но лишь с теми, кто не вырастил себя за первый круг Чистилища.
        Вот такую теорию я тогда сформулировал.
        Признаться, и сейчас не вижу в ней изъянов – хоть мое мироощущение значительно высветлилось. Может, Чистилище идет мне на пользу?..
        Тут вот еще что.
        Казалось, многие вокруг тоже видят мир мрачно и без надежды. Нас окрылил приход молодого энергичного Путина, мы поверили, что постылое безвременье сейчас кончится – но ничего не менялось. 
        Это нормально! Не может страна мгновенно расцвести, даже при идеальном правителе (а кто такой Путин, неясно до сих пор). Но нас воспитали на песенке «Нет, нет, нет, нет, мы хотим сегодня, нет, нет, нет, нет, мы хотим сейчас», и улучшений хотелось быстрых.
        В начале нулевых разочарование народа было даже сильнее, чем в самую прогнившую ельцинщину.

        А Стасу спасибо особое и незабвенное. Он один из крайне немногих людей (вместе с А. Князевым), которые когда-либо мне бескорыстно помогли.

 


Я цыган

        Ползу по берегу Мойки. Желто-серая каша под ногами – смесь снега и песка. Не утаптывается, рассыпчатая, по щиколотку глубиной, идти невозможно. Почему не чистят? – ведь блатное место, рядом с пятизвездными собором (Исаакием) и отелем! Херов климат формирует походочку – скрючился и проламываешься. Вообще я стараюсь держаться прямо и красиво – но как?!
        Я – лабух ресторана «Давидофф». 10 февраля 2001-го мне позвонили:
        – Алексей? Это Саша Заславский, вы меня не знаете. Мне сказали, вы играете и поете хорошо…
        Саша оказался цыганом, а есть еще Славик. Вместе мы – цыганское трио, лабаем в кабаке пятизвездной гостиницы «Астория». Одеты соответственно: шляпы, жилеты, казаки…

  


        Пальцы автоматически бегают по струнам. Медитирую, чтоб отключиться от мерзкой реальности. Ряд бокалов, подвешенных за ножки, виден насквозь – волшебная дорога, зимний лес. Свечка горит, плавает в широкой рюмке – огонек живой, живее всего, что есть в этом зале. Какой скучный, неподвижный, мертвый электрический свет!
        Смотрю на пламя, стараюсь породниться с ним, чтобы такое же пламя – духовное – высветило меня изнутри, преобразило мою мокрую болотистую сущность. Все мы в Питере болотные.
        Поднял глаза – старики-иностранцы за столом, как комья глины. Лица пролеплены так мелко и дробно, будто их вовсе не лепили, а просто уронили комья на пол, и те вмазались, сплющились, сморщились. Насмотрелся на такое в Лигово, у жены-скульптора. В позапрошлой жизни… Комья жуют челюстями, глазами ворочают – но слегка, еле-еле; их кто-то двигает, но не поддается вязкое вещество.
        Ни у одного интуриста я не видел одухотворенного лица. Никогда! Шмат глины, на котором написаны потребление и сытость, и больше ничего.
        А огонек плясал, жил – и погас. Парафин кончился. Какая глупость. Ведь парафин – такая же мертвая глина. Как от нее может зависеть огонь?
        Уже пятнадцать минут талдычим одну и ту же инструменталку, наподобие «Джипси Кингз». Ее Саша сочинил (или украл где-то, не знаю), он же солирует, треща медиатором на нейлоне быстрые пассажи. Вроде похоже на Пако – но как-то нудно, без огня, глинисто. Фламенко из тьмы лесов, из топи блат… До конца доиграет, кивнет, и идем на начало. Это называется «играйте реже – деньги те же», девиз всех лабухов.
        Долбить одно и то же проще, чем на что-то новое переключаться. Да, звучит дико скучно – но нас всё равно никто не слушает, все заняты хрустом челюстей…
        И тут меня пронзила догадка. Вот почему Бах так чудовищно зануден!
        Он писал фоны для богослужений. Ему, как и нам, требовалось заполнить громадный кусок времени. И так же, как нас, этот его фон никто не слушал…

        В углу отлабали, двинули к столикам.
        У окна, отгородясь портьерой от мокрой улицы, сидит чопорная дама с меховым хвостом на плечах. Она невнятно попросила «Калиуку». Заславский понял и кивнул, потому что рядом с ней громоздился импортный папик, из потребителей рашн матриошка.
        – Па-ад са-а-асною, па-ад зили-иною, – затянул Саша, но дама возмущенно прервала:
        – Не «Калинку», а «Калитку»!!
        Гнев означал: «не подсовывайте мне ширпотреб вонючий вместо благородного романса!» Наш шеф мгновенно перескочил:
        – Лишь только вечер затеплится синий…
        Я усмехнулся, передвигая по грифу три аккорда. «Оне образованность хочут показать». Ты, чувырла в меху! Для тебя это новость, но культура не исчерпывается количеством денег. Разницы-то между этими шедеврами никакой, то и другое пошлый ширпотреб! В кабаке иного не поют-с…
        В любом кабаке, даже в пятизвездном, всегда исполняют лишь это произведение:

Дай карась! Бывают в жизни встречи.
Дай карась! С судьбою рвётся нить…

        Кроме карася от едунов мы имели и гарантию. Причем платил ее не ресторан, а Ленконцерт (тогда уже сменивший первые три буквы на «Петербург-»). Я стал солистом Ленконцерта!
        В советское время это означало бы, что я профессиональный артист, и мне обеспечивают гастроли. Мечта! Но я снова опоздал… Теперь эта структура лишь кабаками занималась – но не любыми, а особо понтовыми.
        В «Давидоффе» мы обслуживали Илью Глазунова, Андрона Кончаловского, Александра Розенбаума. Никто из них нам ни копейки не дал, а больше и сказать нечего. Вели себя прилично, ничем не запомнились.
        Был еще Эрик – по словам Саши, владелец стоматологической фирмы «Меди». Он приходил с любовницей, садился, ему начинали носить еду – и он почти непременно пересаживался на другое место: мол, не нравится. Еду тащили следом. Так господин поднимал свою значимость… Очень хотелось надеть салатницу ему на башку, но приходилось (по воле Заславского) торчать перед его столом, поскольку Эрик платил.
        Саша надсадно, подражая Серову, хрипел его любимую песню «И нисколько мы с тобой не постарели». Богач останавливал на втором куплете:
        – Еще раз.
        Наш шеф улыбался подобострастно и начинал снова, мы долбили аккомпанемент. Так могло повторяться раза четыре.
        – Давай еще чё-нить, – велел однажды Эрик, а всё уже было испето. И я «дал» свою песню «Давай простимся без обид».
        – Парень, ты крутой, – сказал вдруг жлоб. – Я буду из тебя делать звезду. Сколько надо, чтоб эта песня звучала из каждого утюга?
        Мы с Сашей переглянулись. Как знаток, он ответил:
        – Записать в студии, снять клип, проплатить ротацию на радио и ТВ… Пятьдесят тысяч долларов хватит.
        – Не вопрос, пацаны. Дам полсотни кусков зелени. А вы давайте сегодня ко мне в сауну.
        – Э… Инструменты испортятся, – возразил я не особо уверенно. Ну как не врет?? Ну как действительно мне выпал долгожданный шанс – и завтра жизнь круто изменится?!
        – Чё ты ломаешься? Я те дело предлагаю! – отрезал зубной барин.
        – Эрик, ну правда. Это уже не… – начал Саша с какими-то цыганскими подтекстами, на что тот догадался:
        – Триста баксов плачу.
        Славик всё равно отказался, а мы после работы отправились в саунузел «Астории». В баню не лезли, ждали на берегу небольшого бассейна, по потолку блики бегали.
        Ясно: доверять самовлюбленному хаму нельзя. Скорее всего, денег он не даст; а если даст, то нужно крайне вдумчиво составлять документ, чтоб не «попасть на бабки» до конца дней. И всё же я привык действовать по анекдоту –

Мойша много лет молился:
– Господи, помоги мне выиграть в лотерею!
Наконец Бог явился ему:
– Мойша, на хрен, купи хоть один лотерейный билет!

        Нельзя отмахиваться от шанса, даже призрачного.
        Эрик с бабой вышли красные, обмотанные полотенцами, и я снова пел «Давай простимся», два или три раза. Жлоб аж слезу смахивал пьяную. А мы всё пытались перейти к делу: когда он даст деньги? на каких условиях? наличными ли? будем ли контракт заключать? Зубарь отмахивался:
        – Дам я пятьдесят кусков, не пылите!
        И они полезли плавать. Любовница больно ушиблась о край бассейна, когда он ее туда спихнул, но на ее слезы ему было плевать.
        Торчали мы там до полпервого ночи. Триста баксов он всё-таки дал, не обманул. 
        С пятьюдесятью тысячами вышла небольшая задержка, пока на тринадцать лет…

        Словно в издевку, судьба многократно давала мне пощупать краешек успеха.
        В Графическом комбинате я стал уважаемым художником, затем вошел в десятку ведущих гитаристов Петербурга, на открытии персональной выставки был в центре внимания и давал интервью Первому каналу, почувствовал себя звездным певцом, теперь вот кучу денег предложили… Каждый из успехов я заслужил годами труда, ничто не сваливалось на меня сдуру, по блату, просто так.
        Но, сунув краешек, сам успех у меня тут же отнимали. 
        Что это? Бог стебется, рубит хвост по частям? Или наоборот, дает маячки надежды: не сдавайся, всё будет?
        Выбираю второе. Всегда лучше верить, что стакан наполовину полон.

        Хоть мы косили под цыган, но цыганских песен у нас было всего несколько штук. В основном пели романсы, а инструментально играли всё подряд, от джаза до классики. Несколько песен сделали на три голоса, в интервал. Звучало прилично.
        Интуристам я порой басил «Из-за острова на стрежень», заглубляя гортань по-штоколовски.
        – You're like Shalyapin! – кричали восторженные едоки. Типа, я – Шаляпин. Сенькью, конечно, но Шаляпину можно дать и побольше, чем три бакса…
        2001-й год прогорел в «Астории». Лабали мы пять дней в неделю по четыре часа, стоя; сил и времени не хватало практически ни на что больше. Лишь пел 17 сентября на очередном Уличном фестивале.

 

     


        Денег у меня почти не прибыло: половина гарантии текла к некоему Вите, который нас вроде как крышевал (прикрываясь Ленконцертом). «Витю» я ни разу не видел – и подозревал, что это псевдоним Заславского. Вскоре он свою комнату в коммуналке обменял на квартиру…
        Почему я надрывался, да еще и позволял себя грабить? Читайте дальше.


 


Los Machetes

        Заславского я взял в учителя.
        Во-первых, тащил у него приемы аккомпанемента и блюзового соло: тогда он играл это лучше меня.
        Он разбирался в шоу-бизнесе. Совсем недавно он был партнером главного российского поп-цыгана Марцинкевича и даже крестил его дочь (или наоборот, не помню). Тут он не врал: однажды «Кабриолет» работал на корпоративе в соседнем зале, и Марцинкевич с нашим шефом тепло обнялись. А в «Кабриолете» играл Дядюшка Дзен (Алик Амангулов), хоть он такой же «цыган», как я…
        Айнанэшные ансамбли вообще состоят из евреев и русских. Один настоящий цыган затесался – считай, повезло.
        Заславский клялся, что именно он предложил раскручивать песню «Не в силах я эти цепи, цепи, мама, разорвать», с которой после его ухода группа и поднялась. Марцинкевич ее вообще петь не хотел… Но невольно думалось: может, дело не в песне, а в том, что Заславский ушел? Может, он тормозил?
        Еще наш шеф имел неприятную привычку уставиться в глаза. Казалось, что он видит тебя насквозь, вспоминались байки о цыганской магии – и значительность этого человека вырастала.
        В первую же встречу Саша начал говорить о… Леонтьеве. Как он догадался, что это мой эстрадный маяк?! Это добавило веры в его мистические способности. А говорил он уважительно, однако так:
        – Сейчас бы Леонтьев не поднялся. Время другое, яркие солисты на хрен никому не нужны.
        И я горестно задумывался о собственных перспективах...
        Но это мелочи.
        Главное – Заславский предложил мне влиться в группу «Los Machetes», которую он постепенно создавал. Участвовал в ней пока только Славик, однако они уже записывали альбом; процесс затянулся на много месяцев.
        – Если откажешься, я не обижусь, – говорил Саша. – Но смотри мысль: выходят мустанги, настоящие мужики, и брутально поют мужские песни! Без соплей, без всяких этих страданий. Крутые парни. Сейчас такого нет, и в этом есть потребность.
        – А стиль? – уточнил я.
        – Цыганский рок.
        – Это как?
        – Да сам пока не знаю, – признался шеф. – Но чтоб моща перла! И еще: знаешь, почему цыганам платят больше, чем русским? Потому что мы выглядим богатыми, нам стыдно мало давать. Вот и Мачетесы будут на сцену выходить богато: кожаные штаны, кольца золотые, уверенность. Чтоб арт-директора видели: нам их пятьсот баксов – тьфу. Тогда сразу на нормальный уровень выйдем.
        А что? Ведь правда: мужское начало на эстраде утрачено, всюду пидорасня. И народ неосознанно стосковался по норме. Только тянет ли сам Заславский на супермачо? Ведь фронтменом он мыслит исключительно себя, всё внимание будет к нему… Ну ладно, поглядим.
        – Песни-то мачетские у тебя есть? – задал я главный вопрос. Саша ответил:
        – Пока мало. Но я пишу!
        – А если я что-нибудь сочиню – возьмешь?
        – Нет вопросов!
        И я написал текст «Вкус дождя», перевернув вверх ногами попсовые стандарты. Всегда ведь как? – «плохо без тебя, вернись, вытри мне сопли». Я же сделал по-мачетски:

 

В эту ночь ты снова одна, 
дождь унылый стучит в твои окна.
Грустно без меня, 
ты в эту ночь так одинока.

На столе молчит телефон, 
сигарета ломается в пальцах.
Как же нелегко 
стало тебе со мной расстаться!

Припев:
Всё равно ты вернешься, знаю я, 
на губах принесешь ты вкус дождя.
Ты напрасно искала путь иной: 
только со мной 
твоё счастье.

Доказать хотела ты мне, 
что свободна, как вольная птица…
Только счастья нет.
Будешь одна ты в клетке биться!


        Тут пригодился опыт «Электронного солдата». Дело в том, что мелодию Заславский уже сочинил, и мне пришлось утискивать строки в его готовые музыкальные фразы. Последняя строчка перед припевом у меня звучала «оказалось тебе…», но шеф настоял на сохранении собственного ритма. Получилось с цыганским акцентом – ну ладно, такой уж у нас стиль…
        Это мы тоже пели в кабаке, репетировали.
        Группа планировалась этно-роковая, в духе Питера Гэбриэла; Саша фанател от «Дип фореста», мы играли несколько их тем. И даже начали искать в интернете фольклорные фестивали, условия выясняли (не владея компьютером, просили гостиничного администратора). Шеф мечтал купить вскладчину «микрик» и колесить по Европам, табором жить – хоть сам был цыганом сугубо городским, цивильным, к бродячей жизни неприспособленным. Меня перспектива выездов далеко от дома вообще напрягала, так что планы эти были чистейшей маниловщиной.
        Итак, фестивали. Значит, нужны экзотические инструменты – не столько для звука, сколько для имиджа. Я сам их выдумал и сделал: малый и басовый кофаны и перкуссию по имени «начёмбы». Этот африканский термин родился очень просто. Я задумался:
        – На чём бы ритм отстучать?
        Перкуссия соединяет в себе три бонга – низкий, средний и высокий. Держат ее между колен. 
        Малый кофан похож на азиатскую домбру: длинный гриф, три струны.
        Басовый кофан – это виолончель, только космической формы. Эскиз я сперва из пластилина вылепил, а потом долго ломал голову, как выкроить фанерные детали.
        Да, фанерные. Инструменты делают из дорогущих пород дерева (палисандр, черное, красное…) – но где их отрыть и на какие шиши? А так – купил здоровущий лист фанеры, и дела пошли. Ножовка, ручная дрель, ПВА…


 


        Группой я увлекся, потому и в «Астории» торчал. Проект казался перспективным. Прекрасно я видел, что в солисты меня Саша не выпустит, лавры он хочет пожинать сам; да и прибыль наверняка распределит по-цыгански – но не в том суть. Мне важно было пройти этап члена чужой группы.
        Ведь я пропахал все стадии музыканта, по восходящей, ни одной не перепрыгнул: ученик, уличный (в Крепости), педагог, оркестрант, лабух (простой и элитный). До солиста-звезды осталась лишь ступенька участника преуспевающей группы. Надо на нее шагнуть!

        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz