сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 41
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:54

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33  стр.34  стр.35  стр. 36  стр.37  стр.38  стр.39  стр.40  Вы здесь


Товарищ Альберт

        «Продюсер» Денисов вывел на некоего Товарища Альберта. Бритый, брутальный, угрожающий – он утверждал, что представляет Театр песни Аллы Пугачевой, ксиву показывал. Может, и не врал: ведь с этой бумажкой он ухитрялся заделывать концерты даже в военных училищах и тюрьмах!

   


        Подобралась у него изрядная команда артистов, самых разных: рок-группы, барды, попса, клоуны. Однажды куда-то в пригород с нами ехала фронтовая бригада – четыре бабульки с гармошкой; Альберт уверял, что они в войну вправду развлекали фронтовиков. В автобусе они задорно пели древнесоветские шедевры – и всё растратили, на концерт пороху не хватило. Слабенько вмочили, устало… Этот урок я тоже усвоил: береги силы перед сценой!
        Ездил я с ним чаще прочих, потому что годился для любой аудитории. Репертуар у меня уже подобрался богатый, под гитару и под минуса; в Военно-транспортном университете (Глинки, 2) я выдал даже «Как молоды мы были». А подростки перлись от «Ночного джема» и «Суперагента».
        Выступал Альберт и сам – долбя на дико размалеванной гитарке и грохоча ботинком, или под фанеру. Тексты орал очень странные. Вот припев его главного хита:
        – Кис-кис, лапочка, мне всё до лампочки!
        В ноты попадать даже не пытался, его ураганный напор вводил публику в транс. Несколько лет еще по стенам Питера встречались граффити «T-Albert fans» – правда, подозреваю, что писал он их сам… Вроде наивно и глупо, но сам принцип безупречно верный: создавать иллюзию своей популярности. Когда «Битлз» впервые приехали в Америку, «фанатки» перед телекамерами встретили их истерически, и Штаты узнали о безумно модной группе. Между тем, продюсер всё это оплатил и срежиссировал, ни одной реальной поклонницы у британцев за океаном еще не было…
        Одним бабла хватает на телеэфиры, другим – на баллончик с краской. Но суть та же.
        Выступали мы чуть не через день; объездили, наверно, все лицеи и колледжи, имевшие зал и звуковое оборудование. Приехав, я сразу деловито исследовал возможности сцены: откуда можно спуститься в зал или неожиданно возникнуть? что с освещением? Искал за кулисами предметы, которые сгодятся для шоу.
        На концертах двигался свободно, садился, ложился даже, выскакивал общаться со зрителями (предварительно проверив длину микрофонного шнура). Я стал эстрадным певцом в полной мере! И вот итог: когда я выходил на сцену вторично, после нескольких чужих номеров, публика разражалась овацией и нарастающим гулом:
        – А-а-а-а-а!!!
        Не станем скромничать: в шоу Альберта Кофанов был главной звездой.
        Явились и фанатки. После концертов подплывали юные девочки, улыбались лучисто, спрашивали – кто мы, где еще выступаем… Можно было знакомиться, а дальше сами понимаете; но я внушал себе:
        – Ты идешь на сцену не для блядства! 
        Цель-то: творить праздник. А если начну кобелять, Бог может разочароваться во мне и взлет прервать. Опасно.
        Да и Жене изменять не хотелось: врать, выкручиваться, чувствовать себя дрянью… Отношения наши складывались трудно, с проблемами, но совесть отягощать всегда неприятно. Так что с поклонницами я флиртовал чисто платонически.
        Но теперь главное.
        Если б этих девочек удалось надежно скрыть (и от Жены, и от Бога) – ух бы я тогда развернулся! Да я бы их десятками, да я бы!.. Спокойно. Спокойно…
        Такая вот моральная стойкость.

        А мысль работала.
        Вспоминал я кошмарный концерт гитариста Гарина, которому публика прилежно аплодировала… Люди падки на обертку. Если авторитетно объявить им, что нечто – круто, они радостно поверят. Причем «авторитетность» достигается нетрудно: концерт в престижном зале, афиши, реклама в СМИ… Качество музыканта не имеет значения: при должной рекламе повалят не только на Гарина, но и на Влада Сташевского и прочий «Ласковый май».
        А я-то ухитряюсь держать зал даже сейчас, с нулевой раскруткой! Я объективно хороший артист, проверено многократно. Что же получится, если обертку добавить? Вложить совсем немного бабла – процент от месячного дохода «новых русских»! – записать в студии альбом, костюм сшить, сделать небольшую рекламу; и я соберу «Октябрьский». Ну, не сразу, постепенно, через полгодика.
        И ведь что интересно: петь учился я пять лет, это действительно трудно; а стать звездой можно за пару месяцев. Звездный статус никак не зависит от таланта и прочей «ерунды»; при наличии бабла достичь его очень просто. Другое дело – удержаться в звездах. Вот это без труда и таланта невозможно.
        Отличный пример – Лена Зосимова. Сейчас я с трудом имя вспомнил, в интернете пришлось копаться – а в середине 90-х ее знала вся Россия. Это дочка крупного бизнесмена и медиамагната, которой вдруг приспичило петь; и папа мгновенно раскрутил ее в суперзвезды, ее клипы мелькали в ящике поминутно. Но поскольку не умела она ровно ничего, то исчезла так же быстро, как и появилась.
        Или – Дочурка, с которой я учился в Мусоре. Звездой она была изначально, еще ничего собой не представляя – но без труда и таланта даже при таких восхитительных стартовых условиях сдулась. Если я даже назову ее имя, большинство нынешних читателей пожмет плечами: она давно и заслуженно забыта.
        Или – где теперь Влад Сташевский?
        Напомню: продюсер Айзеншпис подобрал его чуть не улице, без малейших вокально-сценических навыков – и где-то через месяц Влад уже звездел. Я видел сюжет по ТВ, где Айзеншпис, сидя рядом с Владом, говорил прямым текстом:
        – Мне захотелось доказать, что я как продюсер раскручу любое дерьмо.
        Последнее слово он заменил каким-то эвфемизмом, но смысл читался ясно. Ведь так и вышло: когда Айзеншпису надоело возиться с парнем, тот исчез со сцены мгновенно и навсегда.
        Но я-то ухитряюсь поднимать зал на уши даже сейчас, когда в меня не вложено ни копейки! Значит, и раскрутить меня гораздо проще, чем упомянутых, и приду я всерьез и надолго.
        Были основания ждать скорой удачи: ведь совсем отстойный Денисов быстро сменился Альбертом – а значит, следующий импресарио может оказаться настоящим! Так что выступал я с радостью и надеждой.

 

* * *


        Концертное счастье подпортили две тюрьмы. Особенно – «Дача Долгорукова» возле метро «Ладожская». Зябко стало уже на входе. Ворота тяжкие, колючая проволока, колючие глаза… По территории разгуливали зеки в шапках и грубых телогрейках, взглядывая на нас с холодным насмешливым любопытством.
        Мрачным коридором пришли в актовый зал. Звук нам подключал заключенный цыган. Когда мы более-менее отстроились, он вдруг спел какую-то фразу чрезвычайно громко – мол, я круче вас всех, артисты долбанные! И, если б качество музыки измерялось в децибелах, бесспорно был бы прав.
        Зеки начали рассаживаться. Паханы и шестерки мгновенно угадывались, иерархия резала глаз; но даже шныри, мелочевки излучали темную энергетику. Может, и были там ошибки правосудия, но основная масса явно сидела за реальные злодейства, и концентрация черноты просто с ног сбивала.
        И сбила.
        Не нашлось у нас исполнителей в стиле «менты козлы, над зоной светит солнце», так что зацепить эту публику мы не могли. Отогревшись в относительно теплом зале, они бесцеремонно, с грохотом вываливались посреди песни. Зачем нас вообще туда принесло? 
        Во второе узилище ехать совсем не хотелось, но я решил: ладно, производственная дисциплина. Подчинюсь, раз уж я артист Альберта. Тем более, негативный опыт он учел, и зона теперь была подростковая, в Колпино.
        Но без приключений не обошлось: везли нас туда на… автозаке – спецавтобусе с узенькими зарешеченными окнами, нарезанном внутри на неотапливаемые камерки. Сидел я один, коченел, видел мир в клетку – и пословицу вспоминал: «От сумы и от тюрьмы…» Вот на фанаток поведусь, самоконтроль ослаблю – и загремлю за совращение несовершеннолетних! Не, на фиг, на фиг. Лучше быть культурным и богобоязненным.
        Держалась порядочность исключительно на страхе. Звездная вседозволенность откупорила бы во мне такие бездны, что в итоге я вполне мог стать клиентом «Дачи Долгорукова», излучать тот же мрак. Возможно, для того мне Бог и показал ораву уголовников, чтоб я хотя бы испугался – а впоследствии понял, для чего судьба лишает меня успеха.
        Однако автозак прибыл.
        Подростки в злодействе еще не закоснели, чернота от них не перла, так что отработали мы вполне нормальный концерт. Завести их удалось, и рассмешить, и даже, возможно, заставить задуматься.
        Хотя какой из меня тогда был «учитель»…

        Потом Альберт наметил «Крези-шоу» – на основе модного рейва, с безумными текстами и экзальтированным поведением. При ельцинском развале это могло схаваться в ночных клубах, но качество следовало поднять. В частности, мои кустарные аранжировки на уровень клуба уже не тянули.
        Альберт раздобыл инструментальные фонограммы; вроде их сделал какой-то его знакомый и передал ему права. Вокал на них не предполагался. Но я крутил эти кассеты бесконечно (скопировав, чтоб оригиналы не тереть), пытался понять, какой образ туда можно впихнуть – и сочинял песни. Так появились «Электронный солдат» и «Сталкер» – не шедевры, но штучки довольно любопытные. За неготовностью «Крези-шоу» я пел их на обычных концертах.

     


        Безвременье особенно мерзко тем, что человек теряет ориентиры. Высокая настоящая цель жизни ускользнула – и барахтайся, как знаешь.
        Страна гнила. Мне страстно хотелось выступать, любой ценой; а «духовная миссия артиста» в гнилой стране превратилась в нелепый анахронизм.
        И надежда пробиться затащила бы меня не только в «Крези-шоу», а и вообще куда угодно. Я мог сделаться хуже «Ленинграда», Бори Моисеева и блатного шансона, вместе взятых! Так что благодарю Бога за то, что новый проект сорвался, и ничем омерзительным я себя запятнать не успел.
        И Альберту за тот период спасибо! Я ощутил себя артистом, научился двигаться и работать с микрофоном, держать внимание практически любого зала. Я вкусил профессии и понял, что действительно хочу в ней остаться. Дело лишь за раскруткой; такая, казалось бы, смешная мелочь…
        Но денег Карабас-Барабас нам не платил. Уверял, что и сам ничего не получает. Вряд ли это было правдой – но и не думаю, что он уж так на нас разбогател. Команда неизвестных артистов не может стоить дорого.

        Устроил Альберт и несколько рок-фестивалей в клубах «Манхэттен» и «Полигон». Я тщательно подбирал репертуар, чтоб зацепить специфическую публику – и удалось это всё теми же «Сталкером» и «Электронным солдатом». Чрезвычайно крутые пацаны, в косухах, обкуренные, подходили за автографами, руку трясли и мямлили:
        – Чувак, ну ты, блин…
        Энергетика от рокеров тоже перла темная (хоть по сравнению с чернотой зоны – так, грязно-серенькая), и я задумался: что ж это я написал? Им в резонанс попало – значит, такое же дерьмо. Хорошо ли излучать в мир бесовщину?
        Но повторю, в тогдашней России проблески совести гасли быстро. Какая там «высокая миссия»?! Бери от жизни всё!
        И вот еще наблюдение на рок-фестивалях.
        Абсолютно у всех групп слышны лишь лупящие со всей дури барабаны, чуть бас гудит – а остальное тонет в шуме. Вокалисты орут-надрываются, ни слова не разобрать, попаданием в ноты тоже не балуют. Как тот цыган на зоне, думают, что громко – значит круто… Унылое зрелище.
        А еще мне сказали, что в Питере десять тысяч рок-групп! Куда их столько?! Десяток из них успел подняться на волне горби-ельцинской антисоветчины и рубит капусту на гастролях, а прочие имеют аудиторию из тридцати друзей, зарабатывают концертами максимум на пиво и в 25 лет благополучно распадаются.
        Вот те и рокенрол косяковский…
        Такой рок играть нисколько не хотелось: примитив или коммерция неприкрытая. Не грело. Тогдашняя попса тоже ничего кроме тошноты вызвать не могла: «Стрелки», «Блестящие», Шура… Даже Леонтьев испортился, драйв потерял, его новые песни стали однодневками.
        Игорь Крутой сказал в интервью, что из шоу-бизнеса исчезли личности, в моде лишь «проекты», где дрыгаются абсолютно неразличимые мальчики-девочки, даже под чужие фанеры (сами петь не могут). Тут Крутой полностью прав. Еще он предрек, что через год-два спрос на личности вернется, ибо беспредел не может длиться долго. Вот тут он размечтался…
        Я жаждал сцены, но весь тогдашний шоу-бизнес (а рок – его неотъемлемая часть) был отвратителен. Я начал понимать, что не хочу туда вливаться.
        Но, скажем так, одной рукой понимал, а другой грёб к этому бизнесу судорожно, как тонущий к бревну.


* * *


        Кроме альбертовского чёса, в 1999-м я выступил еще четырежды.
        15 мая в клубе «Кэндимен» прошел конкурс «Кумиры XXI века». За участие требовали выкупить билетов на тысячу рублей, что я сразу отмел. Втюхивай эти билеты всем подряд… Но мне предложили подарить организаторам картину и петь бесплатно. А что? Годится!
        Я написал Никольский собор темперой  на большом картоне, в раму вставил и отнес по адресу. А там оказалось… отделение ЛДПР! Они этот конкурс и устроили. Возможно, мой пейзаж и сейчас висит у них на стенке.
        Жюри на сей раз обошлось без Калантарян и Кавалерова, командовал Андрей Петров. Но все равно я стал лишь дипломантом. Это звание не давало ровно ничего – как, впрочем, и лауреатство.

        16 сентября я участвовал в сольнике Кости Лисичкина во Дворце культуры молодежи на Малой Конюшенной. Репертуара у него не хватало на целый концерт, и он пригласил нескольких коллег.
        Там было время репетнуть, и мне даже подобие световой драматургии поставили. Пел в радиомикрофон – классно! Не боишься грохнуться, запутавшись в проводе.
        В конце все участники пританцовывали на сцене под финальную песню Кости, я старался быть Леонтьевым. И потом у меня взяли несколько автографов.

        30 октября я пел на эстрадном конкурсе в Театре эстрады, пардон за тавтологию. Первый тур (заочный, по кассетам) я прошел, но на втором меня срезали. Не буду оправдываться, вправду лажово спел.

        25 и 26 декабря шел Смотр современной песни «Таланты и поклонники» в Доме офицеров. Лисичкин уверял: «Это совсем другой уровень! Есть шанс подняться!» – и тысячу все-таки пришлось заплатить… Подозреваю, все эти шоу устраивали только ради стрижки бабла с участников. Однако в городе повисли афиши, в том числе с моим именем; так я впервые засветился как эстрадный певец (гитарных-то афиш уже хватало).
        Из звезд судил Альберт Асадуллин, а в конкурсе участвовал неизвестный еще дуэт «Ночные снайперы». Даже и не дуэт. На сцену вышла почему-то только одна (признаться, Сурганову и Арбенину я до сих пор не различаю) и стала грубо, по-мужицки, рубить дрова. Мне такое пение совсем не понравилось…
        Но из сотен ребят, с которыми я вместе начинал, раскрутились лишь «Снайперы» и «Ленинград». Множество было людей способных, красивых, отлично поющих – где они?..
        Совался я всюду. Выступал много, 3-4 раза в неделю, и ощущал себя профессиональным певцом.
        Казалось – вот-вот, и удача улыбнется!

 


«Электра»

        Но ничего не менялось. Месяцы шли, я так и пел в разных дырах, а в других дырах (ресторанах) выскребал деньги. Выйти на нормальный уровень никто не предлагал. Всё это засмердело дурной бесконечностью…
        И тут, в мае 1999-го, мне предложили писать музыку для самодеятельного театра. Помещался он в районной библиотеке на окраине (метро «Академическая») и назывался «Балаганчик».
        Что ж… Отчего не попробовать?
        Я съездил пообщаться с библиотекаршами Аллой и Светой. Собственно, театр – это они… Всё только начиналось, не было ни труппы, ни репертуара; лишь название и зальчик в библиотеке, мест на сто.
        – Музыку писать не отрекаюсь, но хочу быть актером! – заявил я. Девчонки переглянулись:
        – А мы не знали, как тебе это предложить…
        Светка раньше баловалась КВН-ом, оттуда труппа и набралась. И начали мы ставить не «Курочку Рябу» какую-нибудь, а сразу «Электру» Жана Жироду, трагическое полотно на античный сюжет.
        Месть, страсть, кровища…
        Никто не имел театральных навыков (КВН не в счет: там дешевый поверхностный наигрыш). Режиссера не было. Чуть не по жребию мы раскидали роли, стали их учить, а собираясь вместе, выдумывали мизансцены и «фишки». Так что постановщиком делался каждый, кто не стоял в эту секунду на сцене.
        Знаете, а круто! Совместное творчество, все на равных, никто не вправе рявкать и давить, любую идею ты можешь материализовать, если докажешь ее нужность!
        Но делать-то что?
        Каждый учил свою роль, порой предлагая что-то изменить или выкинуть. Утверждали хирургию сообща.
        Я зубрил в голос, сразу ища нужные интонации. Так и запоминать легче, кстати. Однако сперва мы выходили на сцену с бумажками и туда подсматривали.
        Так. Стоим. Один говорит, другие тупо ждут своей реплики. Скукотища…
        – Ребята, нам надо оживать, – не выдержал я однажды.
        – Америку открыл! – буркнула Светка, которая почему-то меня едва терпела. А Алла согласилась:
        – Ты прав, Лешенька. Но как?
        – Кабы я знал… Давайте хоть как-то реагировать на чужие реплики – а то мы мебель.
        Не тут-то было. Спонтанно не получалось… Пришлось нам вместе выдумывать:
        – А что если ты тут сядешь, типа без сил?
        – Куда сяду?! Стул-то в том углу!
        – Значит, пусть тут окажется. Стас, давай ты в предыдущей сцене его сюда перенесешь!
        – С какой стати? На ровном месте возьму и поволоку?
        – Да, нелогично… А давай тебе захотелось подсесть ближе и послушать? Прогоним ту сцену?
        Так вот одно за другое цеплялось, и постепенно нарос костяк внешних действий. Мы уже точно знали, кто где стоит в каждый момент; тут пошел, тут нагнулся, тут руку поднял. Хоть что-то стало происходить! Но очень механистично, заученно… Как мы ни бились, сделать реакции естественными не смогли.
        Из этого выплыло такое: должно казаться, будто текст не заучен, а спонтанно рождается прямо здесь! То же и с музыкой, кстати. Хороший исполнитель настолько с ней сродняется, что она выглядит импровизацией, свободным высказыванием.
        На первом спектакле я поставил себе лишь эти задачи: реагировать на происходящее и реплики давать естественно. Добивался того и от других, но Миша и на заученном спотыкался, пришлось ему суфлерить (за занавеской сидел включальщик музыки и света, он же подсказывал); а Паша-кавээнщик, напротив, нес отсебятину, публику развлекал. Это уж не роль, а конферанс...
        Играл я Нищего. Персонаж второстепенный, но исподволь выясняется, что он там вроде бога, режиссер всей происходящей трагедии. И не я это выдумал, так автор написал…


        Применили и мои спецнавыки.
        Для связки между действиями я пел песню (текст Аллы, музыка моя). А под лирическую сцену на гитаре играл; местному богу это отчасти уместно. Я же нарисовал афишу и вырезал из дерева меч.
        Эту тягомоть мы сыграли раз пять, смотрели почти исключительно друзья и родные, но один спектакль удалось вытащить в военное училище. Курсанты героически боролись со сном, побеждали не все…


* * *


        Всё отчетливей выявлялась харя моего демона, моего главного врага. Имя его – Невостребованность. Страшно не повезло мне с эпохой, с ельцинским безвременьем. Творчество стало никому не нужно, всё затмило бабло: одни безудержно хапали, другие еле наскребали, чтоб с голодухи не подохнуть. Со всеми своими навыками и устремлениями я оказался лишним.
        Нет, что-то было. В марте двухтысячного я вновь устроил нашу с отцом выставку – в Концертном зале у Финляндского вокзала. А 14 мая в Капелле звучал мой «Светлояр». Играл оркестр ученический, слабенький – но всё же! В престижном зале, симфоническая картина!
        Эти моменты радовали, но торчали, как веточки посреди океана неудач.
        Вот вроде с гитарой успешно шло: играл в Гала-концертах, сольник дал! Однако «галы» кончились (филармония перестала гитару впускать). Я отработал очередное весьма удачное авторское отделение (купили все мои ксеренные ноты и кассеты, овацию устроили), а Ильин сказал:
        – В следующем году ты не играешь, пусть публика от тебя отдохнет.
        Ага. Понятно? Между тем, вся питерская гитарная жизнь зависела от этого человека…
        Кабак губил меня, но временами прерывался на пару месяцев, и я восстанавливал форму. Но свою качественную игру уже нигде не мог показать! Конкурента загасили.
        Та же хрень творилась с пением, живописью, прозой. Я всё делал «в стол». Писать так еще можно, авось потом вынырнет; но петь в стол невыносимо. Альберт-то сдулся, концерты теперь делал раз в месяц, и уровень площадок ничуть не рос. Перспектива и в 60 лет бесплатно петь в путягах грела не очень – а вырисовывалось только это…
        Так что театр был единственным местом, где мое творчество не гнило на корню. Потому я и тратил на него кучу времени, тоже даром.

 


Школа русской драмы

        Гуляют байки о поступлении на актерское. Сейчас еще одну добавлю.
        В Театральную академию я надежно пролетал по возрасту, потому и думать забыл. Но вдруг в начале лета 1999-го увидел афишу: «Школа русской драмы (институт) при Александринском театре объявляет прием». Я позвонил. Возраст не ограничен. Улица Чехова. Стих, басня, проза.
        Интересно как повернулось: уже в театре играю – и вдруг такая объява! Может, судьба мне в актеры?!
        Пришел на консультацию, оказавшуюся нулевым туром. Абитура толпилась, некоторые выглядели вполне безумными, как и подобает богеме: жонглировали, пели, на руках ходили по коридору… Нас разбили на пятерки, так и запускали в зал.
        Мастер грядущего курса был солидный, широкий, с крепким голосом – наверно, играл царских офицеров. Его имя я запомнил легко: Семен Семеныч (не Горбунков…)
        Но его представления о поэзии меня поразили.
        Я читал «Зима, что делать нам в деревне» Пушкина. Дошел, нарочно скисая голосом, до «двух зайцев протравив, являемся домой. Куда как весело…» Протравив ведь означает «проворонив», «не поймав». И «куда как весело» в русском языке – только сарказм.
        Мастер, однако, прервал меня и показал, как надо:
        – Двух зайцев протравив! Являемся домой!! Куда как весело!!!
        Этим тоном возвещали на трибунах. Я кивал, изрядно усомнившись, что у него следует учиться…
        Нет, возможно, он прекрасный актер и педагог! Но в этих качествах мне его узнать не довелось; пишу о том, что видел.
        Сдается мне, это стихотворение – от начала до конца пародия, насмешка. Мог Пушкин всерьез находить смысл жизни в заезжих девицах? Умнейший же мужик, философ и историк! Пафосно ликовать, «как жарко поцелуй пылает на морозе» – не лучше, чем радоваться протраве зайцев. 
        О, кстати! Девиц две, и зайцев… тоже двое! Случайностей у великих художников, как известно, не бывает… Фрейд учил, что протравленные зайцы символизируют недостигнутый сексуальный объект – то есть, несомненно, собственных родителей. В таком случай заячьи уши означают… даже не решусь предположить… Но это повод для небольшой диссертации.
        Доказывать свою правоту я благоразумно не стал. Басню читал «Восточны жители в преданиях своих» Дмитриева, прозу – кажется, начало «Мастера и Маргариты»; заикание сумел засекретить. И был пропущен на первый тур (двоих из моей пятерки срезали).
        Школой руководил Горбачев – не генсек, а Игорь. Уже подзабытый сейчас Народный артист, советская звезда. Старый, обрюзгший, еле ходил. Хоть и Горбачев, но похож он был на полуразложившегося от пьянки Ельцина.
        На первый тур он пришел сам, мне ничего не сказал. Зато на полуслове прервала какая-то дама:
        – Что вы говорите? Я ничего не понимаю!
        Артикулировала она так четко, будто из каждого слова торчал кусочек бритвенного лезвия. Ясно, местная Евдоксия Ардалионовна…
        Я стал раз-же-вы-вать текст, но она вмешалась снова, возмущенно пожимая плечами. И меня отсеяли. Вряд ли из-за речи (остальные в моей группе, по-моему, читали не лучше) – полагаю, всё же возраст. Хоть и заявили, что он неограничен, но педагогам, конечно, легче возиться с юными. Вон, Ларионов не хотел меня брать еще шесть лет назад!
        Ничуть я не огорчился. Судьба намекнула на возможность профи-актерства, я шанс отработал; нет – так нет.

 


Уайльд

        Потом Алла и Света отыскали «Как важно быть серьезным» Уайльда. Пьеса мне не понравилась: тяжеловесна и длинна. В «Электре» это еще прокатывало: драма, трагедия, философия; но грузная комедия… Устарел текст, что поделаешь!
        Они хотели ставить. Я не хотел. И предложил выход: я пьесу переправлю, подгоню к постсоветскому зрителю. Долой длинноты и сугубо британские реалии девятнадцатого века: они нас не цепляют!
        Вот мое начало:


Действие первое

        Роскошная квартира Алджернона. Лакей Лэйн накрывает на стол. Доносится чудовищно неритмичное фортепиано; когда оно умолкает, входит Алджернон.
        Алджернон. Как вам моя игра, Лэйн?
        Лэйн. Я старался не слушать, сэр. Это отвратительно. (пауза) Я хотел сказать – отвратительно подслушивать, сэр.
        Алджернон. (садится на диван) Лэйн, с прошлого четверга у нас выпито восемь бутылок шампанского. Как вы считаете, это не слишком?
        Лэйн. Да, сэр. Восемь бутылок шампанского и пинта пива.
        Алджернон. Отчего это у холостяков шампанское обычно выпивают лакеи?
        Лэйн. Отношу это за счет высокого качества вина, сэр. В семейных домах шампанское редко бывает хороших марок.
        Алджернон. Неужели семейная жизнь так развращает нравы?
        Лэйн. Не знаю, сэр. Я был женат только один раз, и то в результате недоразумения с одной (с отвращением) молодой особой.
        Алджернон. Ваша семейная жизнь меня не очень интересует.
        Лэйн. Меня тоже, сэр.
        Алджернон. Можете идти, Лэйн, благодарю вас.
        Лэйн. Благодарю вас, сэр (уходит и тут же возвращается) Мистер Эрнест Уординг (уходит. Входит Джон)
        Алджернон. Ты в Лондоне? Надеюсь, не по делам?
        Джон. Упаси бог! Развлечения, развлечения… Как всегда, жуешь, Алджи?
        Алджернон. (сухо) В хорошем обществе в пять часов принято слегка подкрепляться.
        Джон. О, ты признал мое общество хорошим! (кланяется) Боже, какая расточительность: сандвичи с огурцом!
        Алджернон. У меня сегодня к чаю тетя Августа и Гвендолен.
        Джон. Это я удачно зашел.
        Алджернон. Вряд ли тетя будет счастлива тебя лицезреть.
        Джон. Почему же? (достает зеркальце)
        Алджернон. Вы с Гвендолен совершенно неприлично флиртуете.
        Джон. (с облегчением прячет зеркальце) Неужели старушка ревнует?.. Но послушай – я люблю Гвендолен. Я намерен сделать ей предложение.
        Алджернон. А-а, так ты по делу… А говорил – развлечься…
        Джон. Фи, как ты неромантичен.
        Алджернон. Не вижу ничего романтичного в предложении. Его принять могут!.. И не трогай сандвичи, они исключительно для тети Августы. (берет сандвич и ест)
        Джон. А ты почему?..
        Алджернон. Она моя тетка. Вот хлеб с маслом для Гвендолен. Только не вздумай уплести всё без остатка – Гвендолен еще не твоя жена. Да и вряд ли будет.
        Джон. (жуя) Почему?
        Алджернон. Девушки считают неприличным выходить за тех, с кем флиртуют. Поэтому всюду столько холостяков. Кроме того, я не дам согласия.
        Джон. Ты?!
        Алджернон. Милый Эрнест, я отдам мою кузину в твои лапы, лишь когда узнаю, в каких ты отношениях с Сесили (звонит)
        Джон. Сесили? Какая Сесили? Впервые слышу. (в партер) Вы не знаете Сесили? Друг мой, ты бредишь. Сандвичи не доводят до добра.
        Алджернон. Лэйн, принесите портсигар, который кто-то забыл у нас в прошлый четверг.

Лэйн вносит портсигар на подносе и уходит

        Джон. О, мой портсигар!
        Алджернон. Судя по надписи, он вовсе не твой.
        Джон. Разумеется, мой. (протягивает руку) А джентльмену не следует читать чужие портсигары.
        Алджернон. Друг мой, вся современная культура держится на том, чего не следует читать.
        Джон. Я не собираюсь дискутировать о современной культуре. Давай его сюда.
        Алджернон. Но это подарок некоей Сесили, а ты не знаешь никакой Сесили.
        Джон. Хорошо, это моя тетка.
        Алджернон. Тетка?
        Джон. Да. Чудесная старушка.
        Алджернон. (отступая за диван) Тогда почему здесь написано «От маленькой Сесили в знак нежной любви…»
        Джон. (преследуя) Что непонятного? Есть тетки большие, есть маленькие.
        Алджернон. «От маленькой Сесили в знак нежной любви дорогому дяде Джону». (пауза) Тетка, говоришь? Хлеб с маслом не доводит до добра… Кроме того, ты вовсе не Джон, а Эрнест.
        Джон. Вовсе не Эрнест, а Джон.
        Алджернон. А ведь ты всегда отзывался на имя Эрнест! Это расточительность – отказываться от такого имени.
        Джон. В городе я Эрнест, а в деревне Джон. Что непонятного?
        Алджернон. Сдается мне, ты тайный бенберист.

        Вот почти всё, что я тогда сделал. Смею утверждать, что оригинал вдвое длиннее и зануднее.
        А может, добавить вокальные вставки? Это оживит! Петь, правда, могу только я и Нелли… Но хотя бы так! Я написал куплет с легкомысленной музычкой:


Ах, Эрнест, Эрнест! Какое чудесное имя!
Ах, Эрнест, Эрнест! Его не сравнить с другими!
В нем изысканный вкус, благородство манер, 
это имя божественно, словно жасмин.
В нем изысканный вкус, я клянусь, что влюблюсь 
исключительно только в того, кто зовется Эрнест!


        Но девицы уперлись: хотим официальный перевод! А песни – стремно как-то…
        Ладно. Давайте без меня.
        Полгода я не ходил. И эту отдушину потерял… Но однажды позвонила Алла:
        – Лешенька, через неделю премьера, а у нас ерунда какая-то… Помоги, пожалуйста!
        С чего она взяла, что с меня будет толк? Это польстило и влило уверенность.
        Обрадовалась мне даже Света! А спектакль оказался не просто сырым – с него текло… Я сел в зале и стал яростно режиссировать; слушались беспрекословно. За три репетиции удалось хоть как-то что-то слепить.
        И взял я крошечную рольку слуги Мерримена. Чтоб почти всё время быть свободным и вести спектакль.
        Постановка провалилась, показали мы ее всего дважды. Не удержусь от ехидства: я же предупреждал!
        Тогда удержался.

        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz