сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 40
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:57

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33  стр.34  стр.35  стр. 36  стр.37  стр.38  стр.39  Вы здесь  стр.41


Театры

        Летом Косяков предложил мне прослушаться в музыкально-драматический театр «Премьера», где он работал художником. Театр муниципальный, небольшой, но зарплату дают.
        В актеры тоже хотелось. Театральную учебу я уже пролетел по возрасту – но вдруг без диплома вскочу сразу в профессионалы?! Такая запись в трудкнижке резко повысит мой статус! (Ни фига она бы, конечно, не повысила – но мне так казалось.)
        Я тщательно готовил песню, стих и прозу. Мне-то труднее, чем другим: еще заикание надо спрятать… Взойдя на сцену перед режиссером и всей труппой, я уверенно сдал экзамен.
        Меня взяли! Зачислили в состав, пока лишь на роль Алексея в мюзикле по «Барышне-крестьянке». Всё, я артист, съели??!
        Но через неделю явился некий Эдик в золотых очках, и на роль утвердили его. Я остался «на скамье запасных», однако мы с Эдиком вместе проходили роль с пианистом. Не сказал бы я, что он пел лучше меня – но видать, блат имел…
        Затем театр уехал на гастроли, репетиции прервались. И я не вернулся.
        А еще позже Вадо сообщил, что Эдик оказался аферистом, во всероссийском розыске, и внезапно исчез…

        В том же году случился второй театральный опыт. Театр «Синтез» – маленький, почти неизвестный, на этаже полупромышленного здания – предложил мне сочинить музыку к пьесе Сержи Бельбеля «Ласки». Я прочел ее в шоке: чернуха и порнуха вместе!
        Режиссер четыре часа разъяснял мне замысел. Чернуха останется, порно они завуалируют. Уже продуманы мизансцены, в одном месте будут саморазрушаться декорации.
        Стало интересно. Я почувствовал, какая музыка нужна: светлая – для контраста с мраком на сцене. Режиссер одобрил.
        Писал я пока для гитары – и сочинил сюиту «Ласки». Режиссер обещал свести с неким владельцем синтезатора, чтоб музыку оркестровать; но его оказалось не выцепить, встретился я с ним лишь раз и ничего не успел. Музыка осталась в гитарном виде, и сам я играл оттуда лишь пьесу «Мальчик на качелях-луне». При ее нежных звуках гнусный мальчик должен был гнусно материться, сидя на качелях, преображенных прожектором в луну. Режиссер хотел, чтоб чернушная сцена перекрасилась, обрела подтекст: дети – цветы, даже такие.



        Почему-то тут тоже не срослось. И музыка режиссеру легла, и до синтезатора все-таки можно было достучаться – но поди ж ты… Я потом следил за афишей театра, «Ласки» в ней так и не появились.
        Театральное композиторство поманило и исчезло. Как всегда. Очередной Беспричальный Берег.

 


Чулков

        Так и не довелось мне лицезреть стриптиз фламенко: слетел то ли Ярослав, то ли Ксюша. Не Берег, конечно, но жаль…
        Зато мы выступили в Доме ветеранов сцены, где доживали старые актеры и прочие театральные люди. Звезд я в зале не углядел. С нами работал какой-то новый мужик: стихи читал и играл на гитаре вполне сносно. Его звали Юрий Чулков.
        Вскоре он позвал меня работать с ним в ресторане «Драго» на берегу одной из Нев.
        Юра был не типичный лабух. Прежде всего, по диплому он актер. Даже снялся в эпизоде модного сериала «Улицы разбитых фонарей»: несколько минут изображал бизнесмена, а потом бизнесменов труп. Но говорил не своим голосом, переозвучили…
        – Ребята нормальные оказались, без закидонов, – сообщил он мне о Нилове и Селине.
        Однажды он прорвался в «Октябрьский», на «Весну романса» – престижный ежегодный конкурс, где выступают все питерские звезды. Там Ваенга поднялась. Никому не известного Чулкова на прослушивании сдуру пропустили. Но, по его словам, он сорвал овацию – и потому дальше на это мероприятие вход ему был закрыт. Позавидовали.
        Я, кстати, тоже стучался на «Весну», пел перед комиссией в Театре эстрады. Но Галина Ковзель (худрук) сказала:
        – У вас такая манера исполнения… своеобразная. Послушайте Валерия Агафонова – вот он пел романсы идеально!
        Я поблагодарил за совет и больше туда не совался. Потому что от вульгарно-кабацкой манеры Агафонова меня трясло…
        Кое-что мы с Юрой играли в две гитары. Он пел гусарским голосом романсы, но у меня они как-то все сплелись в такой:


Музон лабали не напрасно: 
сегодня есть у нас карась.
Не раздобыть надежной кассы, 
пока водяра не пилась…


        Кабак - он и есть кабак, и нечего выпендриваться...
        Шеф-поваром «Драго» был югослав. А тут как раз янки бомбили его страну, наплевав на ООН. В один из дней бомбежек жрать явилась англоязычная группа, и я пел «My way» – опасаясь, что повар теперь меня проклянет. Но бизнес и для него, и для меня оказался сильнее патриотизма…
        Несколько раз в кабак загребала его крыша – компания бритых «братков»-уголовников. В девяностые ведь абсолютно всю коммерцию доили бандиты, это была их власть… Когда гуляла крыша, нам полагалось играть вполголоса и по столикам не ходить, чтоб не мешать им перетирать вопросы.
        Однажды в «Драго» заглянул Михаил Боярский – без шляпы, но с красивой девушкой. «Опа! – подумал я. – Так вот нагло, прилюдно изменяет жене…» Но позже сообразил, что это, видимо, была дочка, никому тогда не известная Лиза.
        Суперстар сидел к нам спиной, персонал шушукался и бегал.
        – Он битлов любит, – напомнил Юра, и я стал играть их песни, у меня подборочка накопилась. Кто-то подпевал; но Боярский ли, не ручаюсь.
        Подгребать к его столику мы, конечно, не стали; и он, конечно, ничего не дал. А играл я довольно круто и ждал: ну как он заинтересуется и предложит какое-нибудь сотрудничество?
        Зря…

 


Живопись

        Сцена манила, как горизонт. Видна отчетливо; но приближаешься, а она отползает… Кабак угнетал всё сильнее, нужно было хоть как-то творчески реализовываться.
        Я впервые серьезно занялся масляной живописью: гравюра-то накрылась! И это увлекло. Масло ведь позволяет писать многослойно, толсто, бесконечно переделывать, лепить разнообразные фактуры. Попробуй-ка годами мучить акварельку…
        Масло позволяет картину выращивать. Эскиз я дробно не прорисовываю, набрасываю лишь идею композиции. Я вычитал, что это плохо, продумывать надо в мельчайших деталях – и пытался с нечеткостью плана бороться. Но потом увидел плюс. Когда не пытаешься контролировать каждый шаг, картина растет, как дерево, по своим таинственным законам. Один цвет тянет за собой другой, утяжеление правого угла ломает равновесие и требует сделать что-то с левым углом… Временами надо переворачивать вверх ногами, так многое проясняется.
        Писал-писал и вдруг – хоба! – композицию надо перекраивать. Цвета разрослись таким образом, что тщательно выписанную башенку нужно сдвинуть на полтора миллиметра. И переделываешь… А если жестко навязывать картине свою волю, органика пропадает.
        В сущности, процесс мне интереснее результата.
        Это сродни работе над прозой. Хороший текст ведь тоже многослоен! Этот кусочек нужен для фабульной связки, здесь мысль интересная – но возможно, лишняя в данном контексте (убрать или оставить?); здесь пейзажик для разбавления… Как всё увязать, слить в единство? Одно слово перекликается с другим через полстраницы – будто мазки похожего цвета… А тут образ слишком яркий, отвлекает от главного: будто острие утюга страницу прорвало и лезет на читателя; бумага от жара потемнела, вспыхнет вот-вот, и пар валит. Сильно, но не нужно; придется выкинуть…
        Но только в готовой прозе труд не виден, всё перечеркнутое выброшено – и текст кажется написанным сразу, в один присест. Ну, так и Валентин Серов старался скрыть труд сотни сеансов, имитировать свеженький этюд!
        В любое серьезное произведение вложена гигантская работа, и последний ее этап – создать впечатление спонтанной легкости.
        Кроме привычных питерских пейзажей я вдруг ударился в подобие авангарда – и начал писать картины на античные сюжеты. Человеческие фигуры нарочито плоские, упрощенные; а их очертания я старался влить одно в другое предельно выразительно и лаконично. Край лица – он же край руки, без лишних линий. Идею почерпнул у Матисса и Пикассо. 
        Эта серия картин вскоре обрела название «Эпические грезы». Одиссей, боги, чудища… Кроме античного там оказалось и библейское: несколько вариантов распятия. Для меня всё это – лишь эпос.
        Распятия отчасти автопортретны. Хватало в моей судьбе непонятно чем заслуженных мук…

       



        Когда пишешь картину, важно как можно быстрее задать камертон – то есть наметить самое светлое и самое темное место. Не обязательно это будут чистые белила и сажа газовая, в некоторых сюжетах диапазон тона узенький (от темно- до светло-серого), но прочувствовать его надо с самого начала. 
        А если что-то должно сиять предельно интенсивным цветом (ну, желтая майка), то лучше эту майку тоже насытить краской прежде всего. Потом заданную «разность потенциалов» заполняем остальными цветами, добиваясь равновесия. Лишь так можно написать ярко и свежо, в полную силу.
        Еще один открытый мною закон печален. Вот он: краски на картине должно быть много. Пока грунт не перекрыт слоем эдак в полмиллиметра, кисть идет судорожно, и живописная стихия не может развернуться во всю силу. А значит, не сэкономишь, тратить приходится обильно.
        При «развитом ельцинизме» замечание ценное. Жили так, что десять раз подумаешь – новый тюбик купить или буханку хлеба?

        Есть гулящее мненьице, будто художнику не нужен интеллект. Пушкина притягивают: «Поэзия должна быть глуповата…» Согласен! Нелепо шпиговать стихи масштабными философскими идеями, этот вид искусства по природе легкомыслен. Однако: глуповатой должна быть поэзия – но не поэт! Чересчур «умные» стихи свидетельствуют, что автор-то недалек…
        Относится это и к другим видам искусства, излишнее умство превращает их в пересушенный трактат. Но из этого вовсе не следует, что автор может быть глуп.
        Конечно, дураков среди художников масса – как и среди людей вообще. Но найдите дурака среди хороших художников! 
        Певцов глупых много, тут расхожее мнение верно. Ну так сразу слышно ведь, когда поет дурак! Ему всё едино, он ни интонацией, ни тембром не отличает скорби от печали, экстаза от просветления. Дурак лишь демонстрирует свой голос. Слушать его надоедает на второй минуте.
        Так что интеллект художнику необходим кровно! Но не обязательно его натужно демонстрировать.

        Как рождается замысел?
        Пресловутое вдохновение – штука весьма противная. Это психоз, взвинченное состояние, когда не можешь уснуть, не можешь жить нормально, в тебе постоянно бурлит что-то: зрительный образ, оркестровые подробности, даже просто фактура краски. Надо срочно воплотить, материализовать, или покоя не даст. Ночью вдруг случайно наткнешься на свою больную тему – всё, прощай сон!
        Физически чувствуешь, что сгораешь. И своей волей из этого психоза не выйти, пока сам не кончится. В сущности, это следует лечить…
        Зато работа движется быстро и успешно.
        А кто сказал, что художники психически здоровы? Для гребли денег есть гораздо более легкие пути; с обывательской точки зрения художник – полный придурок.
        Да вот только деньгами и вульгарной целесообразностью мир не исчерпывается…

 


Папа

        29 ноября 1998-го открылась моя персональная выставка – вместе с отцом. У него-то таких мероприятий много уж случилось, но мне это было в новинку. И не где-нибудь, а в музее Пушкина, на Мойке, 12! Это солидно.
        Хлопотное дело, скажу я вам… На меня легла организация и развеска. Поди-ка размести по стенам и стеллажам столь разномастное: реалистичный Питер, книжные иллюстрации, православие и плоскостную античность! Чтоб и логично, и красиво, и не отсвечивало… В помощь мне дали сотрудника музея, возились несколько дней.
        Открыли помпезно. Собрались и художники с критиками, и родня, и часть моих бывших девочек… Я подготовил свои песни и стихи Пушкина (всё-таки его квартира!), но долго не мог их предъявить: серьезные дяди-тети брали слово нескончаемой вереницей. Сообщали одно и то же – как они много лет знают Кофанова-старшего, наслаждаются его творчеством, но вот появился и Кофанов-младший, который, мы надеемся… Как артист я чувствовал: шоу провисает. И где-то после пятого оратора стал пытаться режиссировать:
        – Ну, если больше желающих нет…
        Но фразу мне не давал закончить очередной говорилец… Спасибо за добрые слова! Но публика скучала.
        Наконец я прорвался, спел и прочел. И одна профессиональная чтица отметила качество последнего! Ура, не зря работал с речью! В центре внимания стало мне уютно и логично, я ощутил себя на своем месте. Казалось, удача наконец перестала от меня драпать.
        Ходил на Мойку я почти каждый день: поглядеть реакцию публики, ответить на вопросы, автографы написать. Однажды приехало телевидение, аж сам Первый канал; я дал интервью – но в эфире опять его не видел.


   


        20 декабря выставка закрылась. На другой день отец съездил туда – оформить в дар музею несколько своих картин. Достойное завершение жизни художника.
        22 декабря у его случился второй инсульт. Я ночью сопровождал его на «скорой» в больницу Петра Великого (зачем-то это было нужно), врач сжимал резиновую грушу, подведенную к маске на его лице:
        – Мне его еще дышать надо…
        Неделю он лежал в реанимации, без сознания. Он давно устал жить так, в коконе полупарализованного тела, с затрудненной речью, в бессилии. Воля к телесному бытию слабела в нем из месяца в месяц.
        30 декабря 1998 года Николай Ильич Кофанов покинул земное измерение. Было ему 55 лет.

 


«Демонтаж»

        На несколько месяцев мы с Женой переселились к моей матери: нельзя было оставлять ее одну. Она таяла. С папой прожила она всю сознательную жизнь, и теперь всё обессмыслилось…
        Я внушал ей читанное где-то:
        – Отпусти его. Он ушел – значит, там он нужнее, чем здесь. А своей привязанностью, своим горем мы мешаем ему освободиться.
        Я абсолютно уверен, что с распадом физического тела жизнь не заканчивается. И скорбь по ушедшему – это эгоизм. Мы ведь не его жалеем, а себя! Его жалеть нет оснований: у нас нет информации, что ему там плохо. Тяжко болевшему наверняка там стало лучше, чем здесь. Так что плач по умершему – это:
        – Как я тут буду без него??
        Или даже:
        – Как он, сволочь, посмел меня обидеть, бросить тут одного?!
        Впрочем, думаю, продолжает жить не каждый умерший. Большинство людей потакает брюху, интересуется лишь материальным (бабло, шмотки, тачка…), не развивает в себе свободную от плоти Душу, Личность. Что останется от такого субъекта после распада тела? НИЧЕГО. Обрывки хотелок и страхов. Пережить смерть физического тела способна лишь Душа, но не душонка. А Душа формируется в упорной работе над собой.
        Признак неразвитой душонки – когда индивиду с собой скучно. Он боится оставаться один, боится заглянуть в себя и увидеть лишь труху, потому пялится в сериалы, врубает долбящий музон, в ночной клуб спешит… Гарантирую: среди завсегдатаев подобных заведений Личностей нет. Ни одной!
        Хочешь стать Человеком – чаще оставайся один и выключай внешние отвлекалки. Тогда у тебя появится шанс.
        Итак, если Душа не сформировалась, то после физической смерти она тоже распадется. А значит, такой субъект посмертных мучений испытать не может в принципе (нечем) – и жалеть его глупо.
        Личность же сложившаяся продолжает жить. И если человек воспитал в себе убежденного, цельного злодея – тогда, весьма вероятно, в ином мире он огребет. Его участь взаправду ужасна; но туда ему, гаду, и дорога. Тем более нечего жалеть.
        Но папы-то это явно не касается! Он всегда к свету тянулся, а в послеинсультные годы вообще приблизился к порогу святости. Так что дальнейший путь его наверняка светел и высок, за него радоваться надо!
        Мама соглашалась, но боль точила ее изнутри.
        Для меня же, кроме горечи потери, включилось ощущение непрочности бытия. Да, папа хворал всю жизнь, в больницах регулярно, с юности уверял, что долго не протянет – но ведь жил же! И вдруг вот… Рухнул весь мой прежний мир. Пришлось учиться существовать по новым законам.

        Тогда же я начал писать первый свой серьезный роман (не считая школьных поделок) – «Демонтаж». Название перекликалось с гибелью моей привычной судьбы. 
        В тексте я присутствовал дважды: нынешний лабух-неудачник, автор романа – и будущая поп-звезда, этого романа персонаж. Но обстановка ельцинизма предвещала американскую оккупацию; вот при ней я и существовал в качестве звезды. На улицах копы, Невский переименован в проспект Дж. Вашингтона, слово «русский» запрещено…
        Есть тайные борцы с оккупантами – которые даже подняли восстание в городке Даргомышль. Есть затерявшаяся в тайге деревня русских ведистов: пытаются вернуться к истокам.
        Ко мне является демон творчества Дуэнде (тот самый, испанский). Я сдуру прошу его переместить меня в вымышленное будущее – где и застреваю.
        В общем, политико-биографическое фэнтези.
        С текстом я возился лет пять, многократно выправляя, ища безупречно точные слова. Хотелось сделать истинную прозу, вкусную, выжимки из лучшего – «сирупус экс фруктус проза» . А чтобы текст был виден, чтоб не спотыкаться на зачеркнутых словах, приходилось исправленные страницы постоянно перепечатывать на машинке. Рукопись-то глаз тормозит, не понять по ней, как мои абзацы воспримет читатель… От долбежа по клавишам в голове шумело, даже аритмия сердечная начиналась.
        И вот что я понял.
        В художественном тексте должна быть информация – причем художественная. А она гораздо ёмче логической. Фраза типа «я встал и побрился» в хорошей прозе почти невозможна: она не информативна. Нужно каждый раз заново осмысливать «вставание» и «бритье», наполнять подлинным содержанием – или убирать эту подробность.
        Параллельно с «Демонтажом» я взялся редактировать отцовскую повесть «Новобранцы», которую он десятилетиями никак не мог закончить. Это реальная история из времен его армейской службы. Название двухслойное: и о солдатах, и о том, как он стал новобранцем в искусстве. Он ведь устроил в части свою выставку – и из-за модернизма вышел скандал на весь московский военный округ!
        Я сделал две редакции, но сам еще в прозе был слаб, так что вряд ли они хороши.
        Литературное творчество помогало хоть немного чувствовать себя человеком, возвращаясь из постылого кабака. Но асценический синдром не отпускал…

        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz