сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 37
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:55

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33  стр.34  стр.35  Вы здесь  стр.37 стр.38 стр.39


Князь Серебряный

        И вернулся к композиторству.
        Опера «Дон Хуан» подвисла: имелась надежда, что скоро я смогу раскрыть тему гораздо компетентнее… Но масштабные амбиции никуда не делись.
        Тут я прочитал «Князя Серебряного» А. Толстого – и увидел превосходный сюжет! Нет, написан он вяло, много необязательных персонажей и веток действия; роман не особенно удачный. Но в нем есть идея: надо служить Родине, даже если ею правит последняя мразь. Плевать на царя; его преступления – дело его совести; но Россию поднимай! При Ельцине звучало это остро.
        Я начал писать либретто. Лишних героев выкинул, разбил действие на сжатые сцены. Иван Грозный у меня получился страшным шутом, фигляром; петь его должен был надтреснутый тенор. «Жизнеописания» Костомарова дали почти такой же образ. Позже я узнал, что это наглое русофобское вранье: Грозного оклеветали так же баспардонно, как Сталина. Но тогда верил.
        Однако из музыки пока сочинил лишь Вступление. Причем – сразу оркестровое!
        Тут придется чуть отступить.
        На втором курсе у нас начался предмет «дирижирование». Гитаристы ведь числятся народниками и получают квалификацию «руководитель самодеятельного оркестра народных инструментов».
        А что, мне нравилось! Сначала преподша (с нервным тиком глаза) ставила мануальную технику:
        – Представь, что ты красишь забор большой кистью. Сверху вниз и справа налево… Локоть не прижимай. Свободнее.
        Правой рукой тактируешь по «сетке» (музыканты поймут, остальным не нужно), левой задаешь громкость: рука вверх, ладонью к себе – форте; подводишь к груди, ладонь от себя – пиано. Показываешь вступления инструментов; тут еще приходится воображать их пространственную рассадку. В общем, нужна полная независимость рук. Смертный грех – параллельное тактирование: когда обе руки зеркально отбивают ритм.
        Сколько же я насмотрелся прославленных дирижеров, которые машут параллельно, и хоть бы хны! Но студентам нельзя. Лагерный шмон.
        Слегка навострившись махать, дирижировали под рояль. Нет, под роялем не сидел оркестр гномиков. На нем концертмейстер играла переложения разных симфоний, а нам следовало в ее пальцы попадать. То есть неизвестно, кто кем управлял – скорее мы догоняли рояль, чем наоборот. Скучновато.
        А на третьем курсе нас бросили к оркестру. Вот это уже дело! Но народного не хватало на всех, студенты некрутых преподов попадали в баянный. Туда меня и пихнули.
        Страшное изобретение. В народном всё же есть тембровое разнообразие, а тут – одна сплошная гармошка. Баяны, аккордеоны, баян-баритон, баян-контрабас; мое ухо их не различало… Вот для этого составчика я и инструментовал Вступление к опере. Странно, но мне позволили сдавать именно его.
        Вообще-то обычно с оркестром работали преподы-дирижеры, а студент скромненько рядом стоял. Препод разгребал всю лажу оркестрантов, да у него и не забалуешь (особо лютовал Лев Савич, старикашка мерзоватый, но музыкант вправду талантливый) – а студент потом пенки снимал. За четыре года я налюбовался этим вдоволь.
        Меня же преподша бросила. Старую сменила юная, моих лет; она только что окончила консу и на всё плевала.
        И вот выхожу к банде баянистов. Дисциплины ноль, ведь я такой же школяр. Глядят нагло, развалившись, в гробу меня видали, нехотя ковыряют партии… Однако репетиции на пятой прониклись. Даже подходили:
        – Чё, правда это ты написал? Чё, круто!
        И помаленьку пьеса зазвучала. Однажды я записал ее на чужой диктофон. Правда, там стояла функция компрессии, и пианиссимо от фортиссимо стало неотличимо…



        А на экзамене меня срезали.
        В конце третьего курса комиссия решала: получит данный студент квалификацию дирижера – или останется лишь педагогом и исполнителем? Меня закруглили. Отчасти было обидно: ведь я единственный полностью сам провел всю работу с оркестром! Опять же, музыка моя… Но радость пересилила. Это означало, что на четвертом курсе с меня снимается целая гроздь предметов: само дирижирование, инструментовка и ЧОП (чтение оркестровых партитур). Хрен с ней, с этой квалификацией: я в страшном сне видал себя руководителем любительского оркестра…

 

 


Кайафа

        Этим оперные дела не ограничились.
        Волшебное место есть в Мусоре: доска объявлений возле гардероба. Там регулярно возникают завлекательные бумажки!
        В конце мая повисла такая: «Театру «Рок-опера» требуется солист-вокалист (бас)».
        Опа! Это ж я!
        Нет, конечно, я звезда, нафиг мне в труппу? Но ненадолго, как этап – почему нет? В микрофон позвучу, к сцене пообвыкнусь, подучусь чему-нибудь… Раде сказал, она:
        – А что, попробуй!
        И я отправился в полуподвальчик у площади Тургенева, близко от дома. Удобно на работу ходить!
        Сразу смутили провалившиеся полы. Линолеум натянут, но уходит так, будто нет под ним ничего… Вообще всё нищевато. Однако – государственный театр, афиши по всему городу. Нормальное ельцинское отношение к культуре.
        Худрук Подгородинский выслушал пару моих песен, затем какой-то дядька на пианино посмотрел меня в распевке. И шеф решил так:
        – Пока не знаю, что ответить. Сейчас дам вам партии, а летом покажете.
        Я ждал нот, но он вытащил из шкафа кассету и перегнал туда куски фонограмм: всего Кайафу из «Иисуса Христа» и эпизод из какого-то «Джельсомино».
        Пел на кассете сочный бас, если не ошибаюсь, Борис Флакс. А Кайафа оказался заковыристый: две с половиной октавы, и в одном месте сразу двухоктавный скачок. Я принялся это точить.
        Без пяти минут в «Рок-опере»! Я рокер крутой!
        По сути, и опусы Уэббера, и «Юнона и Авось» к року никакого отношения не имеют – это попсовые мюзиклы. Но таких тонкостей я еще не различал.
        23 июня 1996-го на стадионе «Петровский» шел рок-фестиваль «Наполним небо добротой». Я вдруг решил туда явиться.
        Стадо юных паслось прямо на футбольном поле, и длиннейшие хвосты в клозеты тянулись. Менты даже шмонали на входе сумки на предмет алкоголя (нельзя-с!) – однако на самом стадионе пиво продавали бочками. И вскоре я убедился, что под видом всяких «спрайтов» народ легко проносит водяру.
        Обнаружились знакомые, в частности Дядюшка Дзен; мой визит их шокировал: ведь числился я примерным академическим мальчиком. Вот Дядюшкиного «спрайта» и отведал…



        Солнце пекло. На сцене громыхали бесконечные группы, все до одной мне неизвестные. Запомнились лишь наиболее дебильные названия: «Кабриолет лесничего», «Битте Дритте», «Автоматические удовлетворители»… Впрочем, открыла концерт «Алиса», ее я знал – и насладился видом Кинчева в красной майке, задравшего ногу на монитор. Между песен он успел крикнуть коронное:
        – Эй, козлы в касках! Хватит гасить моих ребят!
        Омоновцы, впрочем, и так вели себя дружелюбно.
        К середине дня однотипный долбеж утомил даже тинэйджеров. Некоторые спали на газоне: «спрайт» под солнцем, знаете ли… Временами появлялся Шевчук, его встречали радостным свистом: сейчас наконец будет ДДТ, а не вся эта неизвестная хрень! Но нет, он снова гнал что-то о доброте и представлял очередной коллектив. Зрители разочарованно расползались, лишь горсточка наиболее оторванных продолжала махать майками у сцены.
        Оживил бородатый бард. Он вышел один, без группы – уже свежачок. И спел о том, что «на другом берегу менты мочат друг друга. Как хорошо!» Народ радостно свистел, омоновцы ухмылялись.
        А я в какой-то транс вошел. Сидел на поле и впитывал атмосферу. Есть в таких туснях нечто очень важное для молодежи: то ли в стае себя почувствовать, не знаю… ЛСД и бухло этот кайф, надо полагать, возгоняют – но мне и без того хорошо было. Выпил-то символически…
        И пустое брюхо добавляло ощущений. С собой был только батон, я им делился с коллегами. Бессмысленный и беспощадный русский рок, булка, пиво и немного водяры. Полное небо доброты…
        Я дождался ДДТ и живьем вкусил уже известное мне – «черный пес», «революция, ты научила нас», еще что-то… Небритый Шевчук, как и Кинчев, был в какой-то спальной майке.
        Всё кончилось. И реки подростков затопили улочки Петроградки, по проезжей части; машинам пришлось пережидать, потому что даже яростные клаксоны для оглохших ушей не существовали…

        Летом я показал Кайафу Подгородинскому.
        – Нет, ты сырой, – решил он. – Но, если хочешь, ходи пока в хор.
        И я пришел!
        Отдельного хора не оказалось, на репетиции сидели все солисты (кроме главных. Дяденистова и Кашапова я не видал). Хормейстер сначала разложил нас по голосам на какую-то навороченную джазовую вертикаль, вроде ундецимаккорда. Мы взяли это созвучие, гудело стройно и красиво.
        – А теперь все дружно на полтона вверх! – скомандовал тренер. Мы двинули… и рассыпались. Вдребезги. Все заржали. Вот тебе и профессиональные певцы…
        Затем начали точить кусок из рок-оперы Эдуарда Артемьева «Раскольников». Знаменитый московский кинокомпозитор, оказывается, давно пишет ее, никак не может закончить – и регулярно мотается сюда, в питерский подвальчик.
        От Достоевского там не осталось ничего. Магнитофон гудел утробно:
        – Семой час давно.
        Кто-то вопил:
        – Убьешь! Убьешь!
        – Нет, не убью!! – истерично отвечал тенор с топором. Хор бодренько подхватывал (это мы и учили):

 

Кабы эту бабу убить да кабы,
да все бы ее деньги забрать у бабы,
сколько можно людям дать добра,
только нужно бабу убить тогда.
               


        Разочаровал меня Артемьев. И хор разочаровал. Кроме всего прочего, двое вроде как басов, сидевших рядом со мной, пели основную мелодию – хотя в нотах значилось иное. А хормейстер не слышит…
        Второй раз я не пошел.
        А баса они так и не сыскали. Позже я сходил на спектакль; Кайафу пел серенький баритончик (я рядом с ним сидел на репетиции), низкие ноты он просто поднял на октаву или давал речитативом.

 


Бухло

        Сейчас расскажу, как дважды в своей жизни напивался.
        Сначала – с кем? С кабанами.
        Так называлась тусовка крутых домристок и балалаечников. Поголовно лауреаты, на прочих студен-тов они взирали снисходительно, и вся школота первокурсная мечтала тоже когда-нибудь окабанеть.
        Они на время солировали с беловским оркестром «Полет шмеля»:
        – Я за минуту двадцать две!
        – Сынок, у меня минута семнадцать…
        Я это называл «полетшмелявить».
        Кабан-балалаечник непременно мочил «ковыряции Кабанини», то есть вариации (24-й каприс) Паганини. Опять же на время. Кабан-домристка гоняла что-нибудь безумно виртуозное из Цыганкова.
        В эту компанию входила вечная парочка Демидов-Потемкина (позже они основали известный в кругах народников ансамбль), балалаечники «Маргадон» Милютин и «Слон» Беляев, домристки Широкова и Саяпина; прочие мерцали эпизодически. Гитаристов Чапаича и Кофанова почему-то тоже приняли, хоть спортивными рекордами мы и не блистали.
        Сначала я встречал с ними Новый год, на чьей-то квартире. Только пришел – и бывший сатанист Женя искупал меня в шампанском, открыв его передо мной… Так и продолжали. Ужрались все, некоторые в санузле блевали. Я от такого удержался, но на ногах стоял неплотно. Мы вышли проветриться, меня дико шатало, и несколько сугробов я почти облюбовал, чтобы приземлиться и уснуть.
        Но самое обидное: мозг работал ясно! Лишь тело не слушалось. А в голове стучало: вот я тут натужно веселюсь, от себя спрятаться пытаюсь – а где-то там Лера, не со мной, хрен знает с кем, и зря я надеюсь эту боль выключить…
        Затем кабаны (почти все они были курсом старше) поступили в консу. И завалились ко мне, благо я от нее близко. «Столбовая» водка действительно в остолбенение приводила, ключница ее делала; на каждого вышло почти по целой бутылке. Бухали всю ночь, я старался их утихомирить, чтоб соседей не бесить; ненадолго они переходили на меццо-воче. Посуды недостало, сбегали за бумажными стаканчиками; постепенно оные размокли от водки и начали пропускать. С девками на кухне мы сварили здоровенную кастрюлю макарон, сожрали почти всё, и потом я долго отскребал от стола налипших белых червячков.
        Опять-таки вышли прогуляться, развод мостов глядеть. Я обнимался с девчонкой; с кем, не помню. Между базой «Болтов» и Новой Голландией мы с Демидовым пописали на брудершафт. Брудершафтом оказался невинный морщинистый тополь.
        Утром я выгонял их до вечера. Один проснется, другой заснет… И пусть бы – но мне в Капеллу, клюкву гонять! Насилу выпроводил.
        И в одиночестве понял, как же мне хреново… Нет, сейчас не о Лере. Я вспомнил, что похмелье лечат подобным, развинтил последние полбутылки, нюхнул… На хрен, на хрен, лучше сдохну!
        Заварил крепкий чай. На миг полегчало, но потом вернулось: башка разламывается, тошнит, ходить не могу: на стены швыряет… Как же я работать пойду???
        Пытался спать. Бесполезно. Голову душем мочил. Ни фига. Однако пора выползать…
        При мысли о трамвае меня чуть не вырвало на тротуар: он же, сука, качается! Не доеду… Пешком придется. Полумертвый, я доковылял до Капеллы. Втиснулся в красный костюмчик а ля рюсс и рухнул в кресло. Убейте меня…
        Однако вот чудо: на сцене всю эту дрянь с меня смыло! Свеж и весел! Думал, после концерта вернется. Но нет! Еще один плюс профессии артиста.
        Короче, ни малейшего кайфа в опьянении нет, а мерзких последствий море. Больше я таких опытов не ставил, а через несколько лет перестал пить даже стопку по праздникам.
        Я, ребята, вообще не пью. Нисколько и никогда.
        И вам желаю.

 


Первая запись

        В конце июля радио «Рекорд» известило: идет конкурс композиторов эстрадной песни имени Виктора Резникова, прием материалов до конца лета, адрес такой-то.
        Ясное дело, загорелся!
        Не помню, входило ли то в условия, или я сам решил, что песни нужны разнохарактерные. Веселый имелся рок-н-ролл «Наплевать», даже с минусовкой. Месяца три назад я заказал ее пареньку в училище, который для эстрадников этим промышлял. Дал ему кассету с песней под гитару, а он сделал недурную инструментовочку; не знаю уж, на каком синтезаторе.
        Вторая песня должна быть грустной и посложнее музыкально. Я выбрал «Небо ослепло».
        Кто-то похвалил «Форум-студию», в ДК Пищевиков на улице Правды (там же помещался бардовский клуб «Восток», но это меня не отпугнуло). Кажется, студия принадлежала группе «Форум», то есть Сергею Рогожину, но писала и желающих. Я пришел туда.
        – Привет, я аранжировщик. Что делаем? – сказал чувак в жилетке.
        – Вот
песню бы…
        – Двести баксов.
        – Э… А можно, я сам аранжирую, а тут только запишу?
        – Бог в помощь, – иронически отозвался специалист. – Студийное время – 15 баксов в час.
        Что ж. Если тщательно срепетировать и писать с одного-двух дублей, можно сэкономить!
        Отточив партию гитары, я увековечил ее и черновой вокал. Мне скинули это на кассету, и я поехал к Лехе Грищенко, который тоже лабал в «Болтах» и учился где-то на саксофоне. Он согласился помочь.
        Импровизировать Леха не смог, пришлось долго сочинять и даже фиксировать нотами. Потом записали. Песня заискрилась! А звукорежиссер Юра Егоров предложил наложить еще синтезаторный бас и пад (гармонический фон). Я сыграл всё это и добавил кое-где раздувающееся шипение на тарелке. Грошиковский оркестр аукнулся… Литавровые палки пришлось сделать самому, обмотав рейки тряпками.
        Ритмических ударных в песне вообще нет.

                       

        Творить в студии чертовски понравилось! Наслаиваешь разные звуки, экспериментируешь, под руками галактика рождается… Похоже на печать гравюры. Записать бы альбом! Нужен продюсер с деньгами. Самому-то никак...
        А вот с вокалом
затычка вышла. И так-то пел рыхло, да вдобавок простыл… Тянуть дальше было некуда, спел обе песни, как мог – с немалой фальшью. Причем стойка микрофона свисала с потолка.
        – Да тут попса пишется, топают… – объяснил звуко-Юра.
        Студия обошлась в восемьсот тысяч. Чтоб не зря, я сразу отнес обе песни на радиостанции «Балтика» и «Модерн». Это Юра
посоветовал, и явно не прикалывался.
        Но со станций мне даже не ответили.
        И отвез я конкурсную кассету в театр «Время», где-то на окраине. Пока тетка оформляла меня как участника, в комнату зашел Михаил Боярский, без шляпы, зато со стаканом. Я растерянно сказал:
        – Здравствуйте…
        Он ответил и пояснил свой визит:
        – Чаю налью.
        Налил и ушел. Так вот просто.
        А в конкурсе я, конечно, пролетел.

 


Козел новый

        Казановой я все-таки стал. На четвертом курсе башню сорвало окончательно, иссяк комплекс, вдолбленный Леной-1. Леру выбила Аня, но и сама недолго терзала – и понеслось…
        Нет, финал наступал не с каждой, призрак Меркьюри от тотального блядства удержал (все тогда думали, что он умер от СПИДа). Но со сколькими я перецеловался и перегулял, не сосчитаю. И ведь они сами на меня вешались, напрягаться не приходилось!
        Притом, что выглядеть я лучше не стал: бабла на фирменные шмотки так и не было; хоть я упражнялся ради сцены, но все равно был сутул и хил; заикание никуда не делось. Вдобавок, я «принял обет безбрития». Верил: отучусь – и сразу в шоу-бизнес; пускай стилисту будет из чего лепить мой имидж. Вдруг борода и хайры покатят?
        Стричься-бриться я перестал, оброс безобразно. Вдобавок, волосья мешали жить, и я нацепил на башку хайратник – зеленую веревочку, типа «сельский мастеровой». Увидев меня с ним впервые, Чапаич сообщил:
        – Ты с этой штукой стал навроде из русской былины. Илья Муромец? Нет… Алеша Попович? Нет… О, Идолище Поганое!
        Страшен я стал.

   


        Но девки меня внезапно полюбили. Может, именно поэтому. Я ведь сделался чертом, а инфернальность сексуально притягательна (чему не мешало то, что я исповедался и снова ходил с крестом). Насрать мне стало на приличия и этические нормы, я отрывался. И написал картину «Шут»: осклабленное жуткое лицо, беса. Сейчас смотреть на него не могу, спрятал подальше; а тогда этот образ вполне отражал мое нутро. Почти автопортрет.
        После секса с одной я к другой ехал, а в дороге мог познакомиться с третьей. И кайфовал…
        Признаваться во всем этом мне должно быть стыдно. Но НЕТ! Я брал реванш за долгие годы обломов и отказов – и это было правильно! Чтоб не остаться жалким неудачником, я должен был пройти через мужской успех. Вот не совестно мне за тогдашнее, и считайте меня кем угодно.
        Но и гордиться тут нечем, конечно.
        Я даже философскую отмазу подыскал, из Ницше: «Чем больше дерево стремится вверх, к свету, тем глубже впиваются корни его в землю, вниз, во мрак». От себя добавил: да, птичка летает выше дерева, безо всяких корней. Значит, можно быть только светлым, без тяготения ко злу… Однако птичку легко из рогатки сбить, а дерево танком не повалишь.
        Значит, мой путь к просветлению и творчеству неизбежно должен иметь оборотную сторону. Пусть я буду черт, а девки пускай по мне сохнут! Мрак на пути к свету.
        И потом. К Богу я уже обращался, молил страстно и долго – тогда, ради Леры. Не кайфа ведь просил, не разврата – напротив, спасения от него! И Богу я доверился, как Отцу всемогущему и милостивому. Но плевал он на меня… Некультурно снова ломиться туда, где тебя проигнорировали.
        Богу я не нужен. Может, хоть сатана пригреет?
        Мыслил и дальше. Дуэнде, дух творчества – это демон (см. статью Гарсиа Лорки). Творчество вообще дерзновенно, демонично, разрушительно: чтоб создать нечто новое, нужно сперва что-то разломать. К тому же, говорят, мир во зле лежит, и чтоб достичь просветления, нужно мир преодолеть: в монастырь уйти, грешную плоть свою умертвить…
        Значит, смотрим: дух творчества – бес, а итог творчества (мир) лежит во зле.
        А не дьявол ли – Творец мира??
        К тому же библейский Яхве – дьявол, без малейших сомнений (живет в горящем кусте, мстителен и тщеславен, требует человеческих жертв, предлагает «избранному народу» всех гнобить…), но его же считают и Творцом. Версия подтверждается.
        Значит, я как творец-художник просто обязан быть демоничным. Чем я хуже, тем лучше.
        А теперь думайте: во что бы я превратился, если б достиг тогда звездного успеха? Богатый, знаменитый, мне всё можно, девки прутся от меня сотнями тысяч… Я уже слетел с тормозов, а вседозволенность вырастила бы из меня чудовище.  
        Тогда я этого жаждал, девочки и понты были главным мотивом в стремлении на сцену.
        А теперь я безмерно благодарен Богу за то, что он мне, бодливой корове, рогов не дал…

        В числе прочих тогда в мою жизнь вошла девушка, с которой мы вместе до сих пор. Восемнадцать лет уже… Не хочу подставлять ее под удар, и сглазить не хочу, поэтому писать о ней детально не буду. И называть стану без имени, просто – Жена. Этот пробел будет зиять, поскольку она участвовала во всей моей дальнейшей жизни; но так вот я решил.
        Я воспринимал ее как очередное мимолетное приключение. Но она не отступилась. Скоро всё училище знало, что мы – типа пара.
        Однажды я занимался в крошечном классе с приоткрытой дверью. Мимо несколько раз прошла Лера. И вдруг заглянула, улыбаясь.
        – Ну что? Заходи уж, – говорю.
        – Да не…
        – Да заходи, чего там.
        Зашла. Присела. Попросила:
        – Сыграй «Кадикс».
        Эту пьесу Альбениса я тогда учил. Ладно, сыграл. Сидит, смотрит на меня. Я спел леонтьевские «Ярмарки». Не уходит.
        – Скучно мне, – говорит. Я ответил:
        – Чем же тебя развлечь, радость моя?
        – У тебя теперь другая радость… – ответила Лера печально. И до вечера строила глазки. Но я как-то вправду от нее освободился.
        19 января 1997-го я снова играл авторское отделение в Клубе. Сольник просить не стал: слишком тяжко.
        Лера пришла! И села рядом с Женой. А после «Фиолетового заката» шепнула ей:
        – Я была первой, кому он его играл.
        Действительно, так и было – еще в начале второго курса, на верхотуре. Однако, ребята: я сам забыл этот факт, а она помнила! И шепнула, конечно, чтоб подчеркнуть свое первенство. Боролась она с ней за меня, вот что.
        Мне это польстило, но не более того.
        А Полина с семьей свалила в Америку. Я горевал, ведь она так и оставалась моей душевной подружкой.

 

 


 «Падение невинности»

        Это детсадовское созвучие выдумал не я. Но поучаствовать в падении успел…
        Первокурсники Егор Писарев и Санек Николаев играли в некоей группе. Иных групп поблизости не наблюдалось, и я пошел на контакт.
        «Падение невинности» – это их название. Егор, правда, предпочитал «Fall of innocent», он и песни писал английские, битловские. Кроме называния, в группе не имелось: инструментов, концертов, репертуара. Только две или три упомянутые английские песни.
        Они радостно взяли меня в вокалисты, ибо даже тогда пел я гораздо лучше их. И мы начали репетировать – дома, на классических гитарах.
        Я уже знал основу шоу-бизнеса: пиар прежде всего! Рекламируй; а качество – дело десятое… Потому я немедленно нарисовал для команды логотип и развесил по училищу и прочему Петербургу расксеренную объяву: «Группа «Падение невинности» объявляет о своем создании!» Пускай название глаз мозолит! А как до концертов дело дойдет, оно будет публике знакомым и комфортным.
        Верно мыслил. Наивность лишь в том, что десятком афиш ничего не достичь; раскрутка нужна дорогая – радио, ТВ. Но чем богаты…
        Вскоре Санек оказался балластом, и мы с Егором остались вдвоем.
        Незадолго до того я вышел на некоего Сашу, имевшего дома маленькую студию; он и вокал писал, задраив форточки для звукоизоляции. Денег брал скромно. Я мастерил аранжировки, он компьютером управлял (мне на такую роскошь заработать никак не удавалось).
        В апреле 1997-го легендарное «Падение невинности» писало у него демо-альбом, две песенки. Моя называлась знаково для тогдашнего периода моей эволюции: «Черный ангел».
        Записали гитары (у Саши нашлась электро, и Егор импровизировал «по блюзу», чего я тогда совершенно не умел), поверх них вручную на клавишах набили барабаны. Вышло криво… Как я спел, мне тогда даже нравилось. Сейчас слушать невозможно.

 


        Аналогично склепали песню Егора, пел он сам. Не мог я по-английски.
        «Альбом» мы разнесли по рокерским клубам. Отвечали нам примерно так:
        – Клево! Когда понадобитесь, позвоним.
        Питер – интеллигентный город. У нас даже на хер посылают витиевато…
        Однако репертуар следовало расширять. Мы долго обсуждали, чем публику цапануть – и остановились на панке: чтоб тексты будоражили абсурдами, внимание держали, желательно ниже пояса.
        Вот одна из моих тогдашних песен (исполнять ее следовало нежно, на попсовый мотивчик):


        Лирическая
Светлой памяти группы «Ласковый май»

Хочешь, я подарю тебе
свою отрезанную ногу?
Ничего, мне останется еще одна.
Ты поставишь ее в хрустальную вазу
и будешь иногда вспоминать обо мне,
а может быть, сваришь из нее вкусные щи.

Припев:
Нежная моя, ясная моя, сладкая моя девочка!

Хочешь, я подарю тебе
свою отрезанную руку?
Ничего, я останусь совсем без рук:
вторую я кому-то уже подарил.
Ты отдашь ее тому, кому отдаешься сама,
и он повесит ее под стекло своего «Мерса».

Припев.

Хочешь, я подарю тебе
свой отрезанный…
Впрочем, перебьешься.

4 марта 1997



        Вообще панк-культура – исконно русское явление. Даже сатанист Гоголь свои злобные приколы про Диканьку писал под именем Рыжего Панка.
        Однако и это триумфа нам не принесло. Побултыхавшись несколько месяцев, невинность упала окончательно.

        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz