сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 36
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 3
Гостей: 3
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 17.10.2017, 03:02

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33  стр.34  стр.35  Вы здесь  стр.37  стр.38  стр.39


Дочурка

        Еще на эстрадном отделе училась дочь известной телезвездущей. Чтоб врагов не наживать, обойдемся без фамилий. Назову девушку «Дочуркой».
        На концерте первого курса предстала серенькой молью: вжалась в изгиб рояля, левой горстью хватаясь за правый локоть, будто боясь, что микрофон отберут. Пела кошмарно «заваленным» голосом, со змеиным шипением и фальшиво. Но вокруг шумок, пиетет. Все понимают: как бы ни пела, звезда.
        На втором курсе Дочурка сделала потрясающие успехи: правый локоть иногда отпускала! Видать, намяла там синяк (под рукавом не видать) – и вцепляться стало больно. Однако, взмахнет левой по воздуху два-три раза – и снова схватит… В вокале прогресса не наблюдалось.
        Спустя пару она пела сольник в Театре эстрады.
        Дело было так.
        Восходящая звезда питерской попсы Костя Лисичкин предложил мне:
        – Пойдешь на Дочурку?
        – На кой?
        – Ты не понял: на халяву.
        – Да?!
        Слово «халява» ласкает слух, как «клубничный джем».
        – Кроме того, мы там поем, – дополнил Лисичкин.
        – Кто «мы»?
        – Я и несколько… ты не знаешь, молодые. У нее на два отделения песен нет.
        – Что ж вы меня, суки, не позвали попеть?! – подумал я молча. Рожей не вышел. И поехал слушать халяву.
        Изменения были разительные.
        Во-первых, девушка окончательно эмансипировала локоть. То ли решила, что он достаточно вырос и не нуждается в постоянной опеке, то ли синяк стал слишком болезненным.
        Во-вторых, она начала двигаться по сцене и даже перекладывать микрофон из руки в руку!
        С вокалом, впрочем, обстояло по-прежнему. Что ж ты мучаешься, бедняга, зачем лезешь в певицы? Ну мама крутая, понятно – так иди тоже в ведущие, карьера гарантирована!
        Зал был полон. Как я после узнал, купили шесть билетов (документов, впрочем, не видал, так что точную цифру не гарантирую). Остальные, как и я, пришли на халяву… Но девица, возможно, об этом не знала: выйдя на сцену, она очень правдоподобно смутилась:
        – Ой, спасибо, что вы все пришли… Я не ожидала…
        Возможно, мамаша уберегла юную психику от горьких прозрений.

 


Лера

        Лерочку я злостно игнорировал. Она того и хотела, посылая меня открытым текстом! Я лишь исполнял ее волю…
        Но, конечно, не только. С бондаренковских времен я усвоил, что любовные страсти – это война, и без тактики тут никак. А тактика древняя: ревность будить. Чувство это грубое, примитивное, собственническое; оно у всех просыпается первым: «как же, моё – уплывает?!» Из ревности зачастую вырастает болезненная зависимость, присуха, которую большинство людей почему-то именует «любовью».
        Идя с Наташей (к классу, репетировать), я норовил попасться на Лерочкины глаза – и нарочно шутил, чтоб мы выглядели беззаботной парочкой. С какими-то теоретичками, пианистками начал знакомиться: само по себе приятно, и ей доказать.
        Лера начала звереть. То смотрит на меня демонстративно, а я мимо иду; то злобно отпихнет у вахты, журнал отнимая; то заговорит – неприветливо, но сама, первая! Однажды пнула по ноге, больно; какой же это был кайф! А я продолжал играть равнодушие: помидоры, мол, завяли. Хотя мои чувства переросли в новую стадию.
        Я видел все ее недостатки – и внешние, и человеческие. Видел девчонок красивее ее, некоторые даже нравились. Ну никакой идеализации! Игру ее видел… Но она стала какой-то родной.
        Порой удавалось посидеть с ней рядом в фойе (помещение возле актового зала, с огромной башкой Модеста Петровича). Она чем-то занята, я гитарю, друг на дружку ноль внимания – но в душе удивительно тепло, будто оторванная часть меня обратно приросла. Возвращалась полнота бытия. И знаете, мне до сих пор кажется, что она испытывала нечто подобное.
        Я спрашивал себя очень серьезно: хочу ли я всегда быть с ней рядом? Хочу ли, чтоб она родила мне ребенка? Ответ был: да.
        Впрочем, это казалось абсолютно невероятным. Если бы близость реальной стала, я мог и перспективы иначе оценить. Душа – потемки, даже собственная…
        Однажды мы трепались в фойе часа два. Она долго болела, стосковалась по училищу – и вот вышла первый день. Мы сидели на столе, ногами болтали, она рассказывала мне о своей жизни. Она училась в какой-то специальной гимназии, а в качестве практики разбирала картины в запасниках Русского музея. Младший брат ей гадит. У нее собака и кот. Я со щемящим умилением любовался ее заляпанным грязью сапогом… И уходить не хотела, и смотрела на меня почти нежно. Но, помня обломы, назавтра я держался холодно, тактику вел. Она злилась.
        Как-то зашел в фойе – навстречу она и Верка, спросившая меня:
        – У тебя нет двух тонн ?
        А я:
        – Лер, посмотри-ка мне в глаза.
        Смотрит, улыбается:
        – Ну, и зачем тебе это? Если через пять секунд не скажешь, перестану смотреть.
        Мне хотелось разглядеть там что-то – но не говорить же об этом вслух? Отвернулась. Я в кошелек:
        – Двух нет. Или мелочь, или десять.
        Лерка цап десять!
        – А, секунду своего взгляда оцениваешь в тонну? – говорю.
        – Зачем тебе надо, чтоб я на тебя смотрела? Отвечай, а то на ногу наступлю.
        – Наступай! – Шаркнула, запачкав серым. – А вы случайно не жрать? Пойду и я.
        – Кошмар! Весь аппетит испортишь.
        Пришли к «Петанге» (кафе напротив), я на те десять взял три чая и три булки с маком. Сели. А Лерка веселая! Я пофигистом смотрю в стенку, болтаю беззаботно с обеими. Верка:
        – Интересно на вас смотреть! Лерка хлебнет и взглянет на тебя.
        – Ценная информация, – сказал я с набитым ртом, отчего обе покатились. Вернулись в учебу, она медленно пошла наверх, а я – нет. На том и расстались.
        Затем Полина доложила мне, что у Леры теперь есть парень. Но Ромка Муждаба утешил:
        – Не верь, я при этом присутствовал. Она с девками выдумывала для тебя специально.
        Короче, моя тактика ее зацепила, она стала применять тактику против меня – и тут уже я повелся, хоть прекрасно всё понимал. И стал играть масштабнее: то делал из своих чувств шоу на публику (да и по хрен, пусть все знают!), то опять изображал равнодушие и с другими флиртовал на ее глазах. Даже не ради «мести» или осторожности. Душа рвалась к ней отчаянно, и физически хотел я только ее, страстно, до обморока – вот и пробовал любые средства. Вдруг сработает?
        Например, новую песню «Валерия» я громко пел в классах и даже в фойе. Песня такая:


        Вернулось то же, что год назад: она поманит явным признаком своего неравнодушия, я надеждой запылаю – и обломает. Правда, теперь я тем же отвечал. Мучили друг дружку, как придурки.
        А в голове кричала леонтьевская песня, невероятно уместная сейчас:
        – Жизнь пронеслась, как сверкающий бал, только я на него не попал! Ты же знаешь, как я тебя ждал…
        Порой я ненавидел себя за то, что лишаю ее своей нежности. Нам могло быть так хорошо вместе! Почему я не сумел выстроить наше счастье?!
        Осталось лишь играть словами: «я безлерно одинок» или «пропел Лер» – это когда я занимался вокалом в каком-нибудь классе, надеясь дождаться ее и увидеть – но она уходила.
        Однажды она упрекнула, что я не проводил ее после Полинкиного дня:
        – Мне так страшно было одной в два часа ночи!
        Я буквально встал в фойе на колени и молил о прощении – отчасти кривляясь, конечно. Тут и подружки были, Верка смеясь говорила:
        – Да прости ты его!
        Но Лера отвернулась, откинув руку театральным жестом:
        – Никогда!
        14 февраля, в пресловутый Валентинов день, я подарил ей шоколадку. Она взяла. И потом подружкам хвасталась, как достал ее Кофанов (мне Поля передала).
        Смешно. Глупо. Трагично.

        Я не совсем точно написал, что «хотел» ее.
        Хотеть можно любую женщину, которая входит в твои представления о привлекательности (у всех они разные). Половое возбуждение – вообще штука нехитрая, энергия примитивного уровня.
        Лера рождала во мне чувства эротические. Тут важно определиться с понятиями. Слово «эрос» опошлено так же, как слово «любовь», его смысл размыт. Чаще всего «эротикой» именуют порно без крупного плана половых органов…
        Для меня эрос – это очень тонкие вибрации высшего порядка. «Хотеть трахнуть» можно любую, личность не имеет значения, она даже лишняя, важно лишь женское мясо. Эротическое же чувство строго индивидуально, совокуплением оно не утоляется, да и не особо к нему стремится.
        Но это и не влюбленность. В Бондаренко я был влюблен без эротики, ее тело меня скорей пугало, чем волновало. Юля жила для меня в мире чувственных идей, я старался забыть, что она обладает «анатомией и физиологией».
        Лерочку я принимал целиком, ножками ее любовался столь же трепетно, как и улыбкой. Но когда воображал механику полового акта с ней, то приходил в недоумение: зачем? Это как журавля использовать для перевозки грузов – можно, но нелепо и пошло.
        Причем я не говорю, что «эрос – хорошо, секс – плохо». Вовсе нет! В разных ситуациях нужно и одно, и другое; без секса человечество вымрет через пятьдесят лет. Но важно понимать, что одна энергия утонченней, чем другая.
        Так и во всём. Скажем, чувство голода. Когда хочешь ЖРАТЬ, то и червяка слопаешь, лишь бы не окочуриться. Не до тонкостей. Низшая энергия, инстинкт самосохранения. 
        Но когда ты не голоден, а хочешь смаковать, начинается совсем другой уровень. Яства тем и отличаются от жратвы, что обладают утонченным вкусом, ароматом, цветом, послевкусием… То же с алкоголем. Одному важно забалдеть и отрубиться, и он хлещет водяру, портвейн, стеклоочиститель; другой весь вечер держит на языке один глоток коньяка столетней выдержки. Кушанья и коньяк – это эротика; шамовка и бухло – секс. 
        Или так: есть музыка грубая («туц-туц», тупо вдалбливающий ритм – от диско до трэша и шаманских плясок) и тонкая (изысканность гармоний Скрябина или Дебюсси). Первое примитивно, второе слащаво…
        Человеку нужно всё, весь диапазон ощущений. Убоги и не доросшие до тонкостей, и высокомерно отказавшиеся от «приземленного». Только простые эмоции обыдляют, только утонченные ведут к пресыщенности, упадку, разочарованию.
        Отличный пример – средневековые рыцари (если традиционная трактовка истории не врет). Ведь кто они были? Грубые мужланы, которые никогда не мылись, гадили внутрь доспеха и трахали всё, что не успели убить. Ниже некуда.
        Однако у каждого из них была Прекрасная Дама – светлый эротический идеал, совокупление с которой целью не ставилось ни в коем случае. И лишь этот далекий абстрактный идеал удерживал рыцарей от полного обыдления.
        В доспех я не гадил, но Лера была моей Прекрасной Дамой.

        Лера – берег, беспричальность которого терзала меня злее всех прочих. Странно, но жгла она больнее, чем Бондаренко, чем первая любовь! Если бы Лера стала моей, вся дальнейшая жизнь сложилась бы иначе. Не знаю, лучше или хуже, но я был бы сейчас совершенно другим человеком.
        Однако Богу я верю. Раз вышло так – значит, это лучший вариант для нас обоих.
        Пусть она будет счастлива.

 

* * *

        4 февраля 1996-го я играл авторский сольник, в двух отделениях. Клуб турнули с улицы Рубинштейна, и теперь концерты проходили в Публичке (Российской Национальной Библиотеке) – не в научных залах, а в общих, на Фонтанке, во дворце с пандусом.
        Две пьесы мы готовили с Барской, но накануне, причем в 11 вечера, она позвонила:
        – У меня ангина, температура 38.
        Не знаю, правда ли то была – но подвела скрипачка меня крепко. Пришлось полночи еле слышно вспоминать две сольные пьесы, чтоб хронометраж заполнить.
        Лерка не пришла. Вообще было ползала, вдобавок очень холодно. Кайфа я не испытал никакого, мандража тоже – просто дежурно отлабал ледяными руками. Каторга это: сольник поднимать… Особенно, когда хочешь петь, а гитару в гробу видал.
        Наташа сыграла «Светлояр» (я страницы переворачивал, так что с полным правом мог говорить: «за роялем автор»), и мы вдвоем выдали Второй концерт, чем программу и закончили.
        Какой-то педагог писал на магнитофон все концерты, так что эта запись у меня тоже есть. Но очень хреновая.


Второй концерт для гит. с орк.



 

Аня

        А затем судьба вильнула так резко, что только в седле держись.
        Весной я снова рисовал портреты мусорян. Когда позировала какая-нибудь девочка, Лера с подружками клокотали…

 

     


        Однажды рисовал домристку Аню, первый курс. Чтоб закончить, провафлили начало оркестра. Входить посреди глупо, и я предложил:
        – Ну что, пойдем куда-нибудь?
        – А давай.
        Покормил ее немножко, душевно посидели на Марсовом поле, дошли до «Горьковской» по мосту через предзакатную величественную Неву, и до ее метро вместе прокатились. Тоже окраина, что характерно…
        Крутился во мне мотор страсти, надо было на кого-то ее обрушить. Лерка не позволяла… Это я оправдаться пытаюсь.
        Через неделю Аня говорит:
        – Слушай, а в красках можешь?
        – А то. Давай завтра у меня?
        – Идет.
        Я купил фруктов и шоколадный рулет. Есть наливка: черная смородина из нашего сада. Я крут!
        Писал ее маслом, не шибко удачно. Потом она кормила меня дольками апельсина, в глаза смотрела, за рюмочкой начала прозрачно толкать темы… Всё могло осуществиться уже тогда, но напоминаю: мне чувства нужны! «Завалить телку» – это не для меня; надо убедиться, что у нас вправду есть взаимная симпатия.
        Опытом умудрюченный, завтра в училище я с ней был прохладен. Она тоже.
        А через несколько дней она пришла на второй сеанс портрета, ну и…
        Она клялась, что я у нее первый. Наверно, так принято. Из вежливости. Но о времени почему-то не забывала, оделась по-деловому, и мы снова доехали до ее метро, обсуждая училище – будто не было ничего. Недоумевая, я даже спросил:
        – Как же ты на это решилась? Ты ведь меня почти не знаешь!
        – Экспромт, – ответила она, почти не задумавшись.
        Меня настигла тревога. За эти дни Леру из моих грез смыло, я бредил Анечкой. Даже не отвечу, как Лера реагировала: она для меня исчезла. Но что за хрень, почему всё наоборот: эта отдалась практически сразу, но потом чувство из ее глаз куда-то улетучилось?!
        Мы встречались еще пару раз, жадно и страстно – но в промежутках она меня почти не замечала. Мои эмоции отражает тогдашняя песня:



        И тут случилось новое чудо: нашелся крест, пропавший после карамазовской истерики! В том месте я тысячу раз смотрел – и вдруг он появился.
        Разумеется, я включил мыслителя. И он заявил:
        – Возможно, Лера – не твой крест, а Аня – твой.
        Что он еще мог ляпнуть в момент острой влюбленности в Аню?
        Чудо подтолкнуло к еще одному экстравагантному шагу: я пошел в Никольский собор, впервые в жизни исповедаться. Сообщил, что почти год ходил без креста, что веру потерял, что измучен похотью и душевными страстями, что тщеславию подвержен… Молодой батюшка кивал, затем накрыл меня спецтряпкой и возгласил на чей-то вопрос:
        – Двадцать восьмой уже.
        Затем положенный текст произнес, что-то вроде «Аз иерей, властью, данной мне от Бога…» Но первые слова запомнились четче.
        Впрочем, некоторое облегчение вправду наступило. Жажда Ани ослабла, и Лера на прежнее место не вернулась. Пока…
        Смысл появления Ани был такой: клин клином. Зачем-то нужно было, чтоб я освободился от леромании; ту же роль в школе сыграла Васильева.

 


«Болты»

        И вот настало время окунаться в профессию музыканта – то есть этим зарабатывать. Из ДК-то я ушел: категорически не перло.
        В середине мая Чапаич сосватал меня куда-то на контрабасе долбить. Он сам там был, но почему-то решил уйти.
        Фольклорный ансамбль «Огни Санкт-Петербурга» посвященные именовали «Болты» – поскольку крышевала нас турфирма «Балтик Трэвел». Нашим мы почти не играли, только интуристам. Коллектив изрядный: человек тридцать, поровну музыкантов, певцов и танцоров. И костюмерша с утюгом. Базировались мы в Матросском клубе на площади Труда (сейчас там Военно-морской музей).
        Состав временами обновлялся. Практически все народники Питера прошли через «Болты» или «Метлу» (оркестр «Метелица»).
        В первый вечер репетнули и тотчас поехали выступать в Смольный собор. Партии мне достались кошмарные: дикая смесь нот и цифровок (то есть местами пришлось импровизировать линию баса по аккордам. Не каждый справится), вдобавок худрук Баланов на словах сообщил:
        – Это мы не играем, тут сразу перескакиваем сюда, а вот это дважды.
        Почти в каждой пьесе…
        На концерте я в панике спрашивал барабанщика (он ближе всех сидел):
        – Какая цифра?!
        – Без понятия, – отвечал он. Ему-то вообще пофиг, стучи себе… Так что многое пришлось ловить по слуху. Ничего, вроде особо не навалял.
        А заодно убедился, что Смольный собор чудовищен. Эхо наслаивается на эхо, всё плывет мутно, сам себя не слышишь… Говорят, хор а капелла там звучит превосходно. Не знаю. С инструменталом туда лучше не соваться.
        На другой день лабали в гранд-отеле «Европа», без балета. Я впервые попал в пятизвездную гостиницу и вкусил роскоши. Широченные коридоры со сладковатым запахом, лифты с загорающимися стрелочками вверх и вниз и невероятно мягким ходом, гладкие и сытые иноземцы… Мы входили в их развлекательную программу, вместе с Admiralteystvo, matryoshka и caviar.
        В Академической Капелле мы отбомбили концертов, наверно, сорок; я всё закулисье наизусть выучил – но в афише так и не появились. Играли днем, а возили туда тоже группы заморских гостей. Крутая, видать, была у нас крыша, раз могла даже Капеллу снимать.
        Работали почти каждый день, порой по 3-4 концерта. Но и получали недурственно. За июль мне дали миллион двести тысяч. Матери (доценту) платили семьсот тысяч.

 


        Где только мы ни играли! Мюзик-холл, Юсуповский дворец, Оранжерея в Петергофе, воинская часть в Сестрорецке, кабак в каком-то далеком пригороде, БКЗ «Октябрьский»… Вот о нем подробнее.
        В служебном сортире, меж двух писсуаров, состоялся знаковый диалог.
        – Прикинь, – сказал я Лехе Грищенко, с которым мы более-менее сдружились. – Через этот толчок прошла вся советская попса!
        – Да, Леха, – ответил Леха. – Теперь неделю руки мыть не буду.
        «Октябрьский» был хрустальным дворцом мечты: именно в нем много лет поет образец для подражания! Значит, моя цель тоже здесь локализуется. Мой сольник в БКЗ будет означать, что мечта сбылась!
        Никогда не бывал тут с изнанки. Я ходил по служебным коридорам и впитывал свой грядущий триумф. Ничего особенного, обычный коридор…
        Постоял возле леонтьевской гримерки №6. Дверь как дверь. Не боги горшки обжигают.
        Теперь главное.
        Тяжелые тканевые кулисы уходят в небеса. Темно, чуть пахнет пылью. Я впитал ощущение, услышал дыхание полного зала, напряженно ждущего выхода… знаменитого… Алексея Кофанова. И шагнул на сцену.
        Какая же она гигантская! Пустая, скучная, декораторы возятся с задником.
        Я вышел на середину, стараясь, чтоб это получилось упруго. Зал пустой и гулкий, со сцены кажется гораздо меньше. Балкон с боковыми выступами. В центре огоньки мерцают на столе звукорежисера.
        Я закрыл глаза. Зал озарился светом, тысячи восторженных лиц обращены ко мне, разглядывают кумира придирчиво и страстно. Я аж покачнулся от этой волны внимания. Закончил петь, и публика взорвалась овацией:
        – Леша, Леша, Леша!!!
        Улыбаюсь; нагнувшись, принимаю букет у юной красотки…
        – Леша, хватит медитировать, контрабас тащи, – говорит Баланов.
        Открываю глаза. Зал пустой, я никто, сейчас будем прогонять тупую постылую клюкву. Вздыхаю, тащу балалайку-переростка.
        Но пережитое ощущение так сладостно манит!
        Я нашел свое место в жизни. Я уже на нем стою. Осталась фигня, мелочевка: чтоб другие увидели меня так же, как я вижу себя сам. Как, черт возьми, этого добиться??!

        Пару раз выступали на паромах – шикарных и гигантских, чудом умещавшихся в мелководной Неве. Паром считался зарубежьем, и мы проходили настоящую таможню. Сотрудник впал в ступор, когда пришлось пропускать на борт ящик с фольклорными инструментами: саблями и двуручной пилой (на саблях бился балет, на пиле смычком играл певец Рома). Терактом пахнет! Согласовывали этот вопрос минут двадцать.
        В балете, кстати, плясал кудрявенький приколист Дима Бычков. Растяжка отличная, прямо кунфу; прыгая, однажды он чуть не убил домристку ударом Брюса Ли. А позже ухитрился попасть в балет… Леонтьева! И катается с ним уже лет пятнадцать.
        Еще в балете работала двойница моей Ани-экспромт. Чертовски похожа! Я любовался ею с тоской… А теперь внимание. Звали ее тоже Аней. Однажды нас развозили после вечернего концерта, и я узнал, что живет она чуть не в соседнем доме от оригинала. Что за странные шуточки судьбы?
        Часто работали на правительственных дачах Каменного острова. Есть там такие роскошные корпуса, обнесенные трехметровым забором – К-2, К-5 и так далее. Однажды в программе участвовал дуэт «Чай вдвоем». Эти уже озвездели, держались чопорно и на контакт не шли. Вела концерт радио-диджей Алла Довлатова.
        Другой раз мы ждали губернатора Яковлева. Томились в дверях, должны были при явлении начальства грянуть что-то приветственное. А он как-то внезапно проскочил, один и без охраны, повернулся к нам и сказал очень демократично:
        – Ну что, ребята, губернатор здесь. Можно играть.
        Мы грянули, но небожитель как-то мигом утратил к нам интерес.

        Вокальный опыт я черпал отовсюду. Разумеется, слушал, как занимается хор. Их начальник Воронцов (тоже мусорный препод) распевал ребят аутентично, фольклорно, на фразе «Ре-ека ли реченька, ре-ека ши-рока-ая». Мелодия фразы блуждала по полутонам вверх и вниз.
        Я попробовал. Хрен редьки не слаще; не хуже и не лучше прочих упражнений.
        А руки от постоянного контрабаса (беловский оркестр тоже никто не отменял) стали деревянными. Играть на гитаре становилось всё труднее и противнее.

 

* * *
 

        Еще о шоу-бизнесе.
        Препод по фамилии Налчаджи вел «исполнительскую практику». Странный предмет. Налчаджи ничего не преподавал, а должен был заделывать студентам концерты вне училища, чтоб к сцене привыкали.
        О чем я и мечтал!
        Пока горел гитарой, я как-то на зачете весьма артистично забацал «Фальшивое танго» Дьенса. Лажово, но с ужимками. Наш предположительный грек прыгал от восторга:
        – Всё, ты первый кандидат на концерты!!
        Однако… Ни разу…
        Но на четвертом курсе он собрал из нас команду, пять рыл, и мы регулярно выступали в Доме малютки на Фурштатской. Но нет, не для деточек, и не бесплатно… Дом малютки – это эффектный дворец, туда являлись жрать группы интуристов, а мы их развлекали. Те же «Болты», короче. И сомневаюсь, что это было законно и входило в учебный план…
        Неофициально мы назвали себя в честь папика: «Ностальжи-квинтет».

   


        Лабали, естественно, ту же клюкву, в псевдорусских рубахах. Однако для контраста домристка Катя Широкова мочила Баха – без сопровождения, что-то флейтовое. Делала она это крайне серьезно, с напряженным лицом, глубину образа старалась раскрыть; а туристы-немцы глядели открыв рот, как в цирке на клоуна. Из этой поварешки можно нашего ёгана себастиана извлекать?!
        Олечка Кравченко с отдела народного вокала пела и вытаскивала жирных бюргеров плясать, их жены осклаблялись как-то подозрительно… А «Златые горы» мы с ней сделали спектаклем: пели вдвоем, корча рожи, я даже на колено вставал, а на словах «через год он изменил» обнимал Широкову. Еще я в этом месте настоял воткнуть неожиданный аккорд, чтоб уж всем стало ясно: ИЗМЕНИЛ. Переводчица сперва оглашала фрицам краткое содержание, и они перлись.
        Пусть в клюкве пошлой, но я работал певцом и шоуменом! Это грело.
        А с балалаечником Женей Желинским мы играли даже небольшую фантазию на темы «Кармен», я на гитаре. Рашн фламенко.
        Ну, и денежку имели пристойную.

        С Барской же в итоге мы дали лишь три микроконцерта, по 4-5 пьес – во дворце Белосельских-Белозерских, в галерее и на крейсере «Аврора».
        Художественная галерея принадлежала ее знакомому. Я попытался втюхать свои картины, но хозяин смотрел сквозь меня. Я понял: на арт-рынке тот же шоу-бизнес, кого попало с улицы не берут, и художник обязан сперва раздобыть продюсера. Или пошел вон.
        На «Авроре» зачуханные слуги-матросики бегали с подносами: начальство приказало нас обихаживать. Крейсер ведь считается боевым кораблем, там служба проходит… Офицеры воображали себя неотразимыми корсарами, целовали дамам ручки (думая, что выходит галантно), и вообще от них разило: «мы – элита Вооруженных Сил!» Плавали ли они в последние лет двадцать, неизвестно… Надеюсь, реальные морские офицеры – не такие напыщенные дураки.
        В железной акустике кают-компании мы сыграли две пьесы, и две свои песни я спел: «Россию» и «Петербург». Но патриотического отклика от господ офицеров не увидел… А затем романсы пела полураскрученная Ирина Скорик, подыгрывая себе на гитаре. Не знаю, как она поет вообще, но тогда было чудовищно: еще более заваленно и фальшиво, чем у Дочурки. Офицеры обсмоктали ей все запястья.
        Итак, играть скрипачка боялась, и концертный менеджер из нее вышел, скажем так, не гениальный… Я с ней расстался.


        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz