сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 35
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:54

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33  стр.34  Вы здесь  стр.36  стр.37


Карамазовщина

        Инициативы Лера не проявляла, но рычала на меня не всегда. Порой дружелюбно поддерживала беседу, в глаза смотрела подолгу, улыбалась… Это пробуждало мечты о взаимности, но потом она неизменно обламывала.
        Хотела Лера или нет, но она действовала, как классическая кокетка. Эта неопределенность ломала меня через колено, девчонка привязала к себе, будто колючей проволокой. Обломы я принимал так болезненно, что мир чернел, и мне хотелось сдохнуть. Даже суицидные мысли проскакивали.
        Повторю: возможно, она к этому вовсе не стремилась.
        Мрак обломов я глушил развратом. Почти платоническим. Я часами торчал у Полины. Дружили мы странновато: она меня постоянно соблазняла, но твердила сама, что доверительные отношения разрушатся, если между нами нечто произойдет. Она действительно этого опасалась, и я тоже. Вот оно и не случилось, хоть мы балансировали на грани.
        Чувствовал я себя Гумбертом Гумбертом. Хоть и Поля уж не нимфетка, и я парень молодой – но все же старше на семь лет. Если что, она тоже могла заявить: «Я была свеженькой маргариткой, и что ты со мной сделал? Мы играли, но ты, взрослый, должен был понять, где игра заканчивается!»
        И не поспоришь…
        Настало лето, девки ходили полуголые. Полусексом-полуфлиртом с Полей я упивался; был в нем скверный, но чертовски манящий кайф. Выходя от нее, я чувствовал себя грязным, омерзительным; морщился – и рукой махал. Чем хуже, тем лучше!
        Поля не виновата. Да, соблазняла – но никто меня к ней на аркане не тянул, это был мой выбор. Мог бы петь или музыку писать… За то, что дело филоню, я себя порой ненавидел.
        Но гораздо хуже другое. Страсть-то тащила меня к Лере! Душа вся там, а я тут флиртом маюсь…
        Я не находил в себе сил справиться с этой душевной грязью. Если я ей не нужен, то пропади всё пропадом! Пусть мерзость, пусть дрянь, пусть меня затянет насмерть!
        Однажды я дошел с Лерой до метро. Болтали, улыбались. Даже купили с ней коробочки сока (новинка: пластиковой трубкой протыкаешь и пьешь) – вроде как дело совместное, сближает… Я никого не видел, кроме нее; надежда жгучая опять манила меня в какие-то светлые миры.
        Спустились на платформу. Сейчас расставаться – и до сентября… Что делать?! Может, есть шанс? Вдруг эти улыбки что-то значат?!
        Впитываю красоту ее страстно и жадно, взглядом впиваюсь – как в древний день разлуки с Бондаренко.
        – Ты же насмотрелся на меня на лето вперед – тогда, после экзамена? – спросила она иронически, но даже отчасти нежно. Поезд в тоннеле зашумел, сейчас навалится, увезет ее… Я рухнул куда-то, полетел, слова сами вырвались:
        – Я люблю тебя. Прости меня, я люблю тебя!
        Мы сразу отвернулись друг от друга. Подошел поезд. Она сказала нерешительно:
        – Пока?
        Я что-то промычал и шагнул следом. После признания настала эйфория, я говорил что-то постороннее, из-за шума почти касаясь губами ее волос, она не отстранялась и отвечала. Моя! Моя! Моя!!
        Приехали в Девяткино, она сразу вскочила в электричку. Но из тамбура не ушла, глядела мне в глаза, пока двери не закрылись. И на дачу…
        Я долго слонялся по окрестностям – поля какие-то, лесок, свалка мусорная. Не мог людей видеть. Сейчас она была моей. Была моей, я в глазах ее читал! Но вдруг опять черт дернет одуматься, охладеть, послать меня на хрен? Как предотвратить этот кошмар?!
        Пятнадцать лет. Девочка, ребенок…
        Да? Я в пятнадцать уже о божественной любви мечтал и выстраивал отношения с будущей женой! А Лера во многом очень со мной схожа.
        Так что шанс есть.
        Что же делать? Звонить? Да! Непременно! Она мое признание не отшвырнула, не высмеяла, из тамбура смотрела чудным взором – значит, я нужен ей! Я даже обязан позвонить, потому что она ждет моих действий, ее греет моя любовь!
        Осточертела грязь, потуги быть Казановой, бессмысленный полусекс с Полиной! Мерзость, уродство, глупость! Хочу возвышенного чувства, верности, гармонии с самим собой!
        А для этого нужна мелочь: пусть она полюбит меня! Это ведь уже почти произошло… Пусть она позволит мне подарить ей душу, оберегать ее, быть с ней рядом! Без нее я не удержусь, сползу, поплыву опять в эту липкую постылую тину…
        Несколько дней я провел в мистической экзальтации, Бога молил: соверши Чудо! Пусть она меня полюбит! Только с ней я смогу подняться над мерзкой рутиной, душу очистить. Ведь это благое дело, Боже! Помоги!
        Я почти ничего не делал и не ел, лишь умиленно-религиозными слезами рыдал и молился. Несколько дней. Не хочу клеить, привораживать, тактики применять – это пошло, низко! Лишь на Тебя уповаю… Всплыло читанное в богословских книжках: «человеку невозможно, а Богу возможно всё», «на всё воля Твоя», «очисти мя от всякия скверны»…
        Наконец удалось дозвониться.
        – Привет, – сказала она с ледяным спокойствием. Я сразу начал задыхаться. Валился мой воздушный замок…
        – Лера… Леронька… Давай встретимся?
        – Зачем?
        – Но… Я же тебя люблю! Ты веришь?
        – Возможно.
        – И мне… не на что надеяться с тобой?
        – Вроде того. Извини, меня ждут.
        Меня колотило, в башке шумело бешено – и при этом я был абсолютно спокоен. Арктическая пустыня, миллион километров снега. Вакуум, воздуха нет…
        В отчаянии я сорвал и бросил свой крест. Куда-то в угол. Богу плевать, он отвернулся от меня! Какой же я дурак, что в него поверил!!!
        Потом одумался. Но цепочка в полете порвалась; ее я нашел, а сам крест исчез бесследно. Я все перерыл!
        Чуда хотел? Получи…

 
 

«Постскриптум»


        Помалу улеглось. А куда деваться? Бога стал отмазывать: может, Лера – случай настолько безнадежный, что даже Божья воля бессильна? Нельзя же молиться, чтоб кочерга стала спутниковой антенной?
        Чтоб Бога оправдать, целая наука выдумана: теодицея. Потому что если верить, что Бог глумится над нами из садизма, то жить нельзя…
        В разврат привычный я все же не ударился, но не от стойкости духа: просто Поля на месяц уехала из города. Зато вспомнил пианистку Наташу, с которой весной познакомился. Раз всё погибло, надо бы ее склеить – а как? Предложить играть дуэтом! Что играть? Нет проблем, сочиню Второй концерт для гитары с оркестром! И повод уединяться – и все-таки творчество…
        Что вы думаете? К сентябрю я новый Концерт в общих чертах набросал. Как и Первый, создан он с целью подкатить к девочке… И не зря: мы начали репетировать! Наташа называла меня Лешенькой, улыбалась лучезарно, играла мою музыку с большим увлечением – но дальше процесс не сдвигался. Я спросил главного эксперта в любовных делах:
        – Полин, как думаешь, может такое быть, что она интересуется исключительно Концертом?
        – Что она, дура, что ли?
        Нет, явно не дура. Но почему-то наш интим исчерпывается ансамблевой игрой…
        А Светка предложила:
        – Будешь играть в моей группе?
        Подыгрывать ей не особо хотелось, но я понадеялся, что удастся протащить и свои песни. Статус барда следовало прекращать.
        Новость: концерт через три дня! Мило… Мы успели трижды репетнуть, причем барабанщик Дюша пришел одновременно со мной. Такая вот сыгранность… Показал им и свои песни, реакцию не понял.
        Назывались мы «Постскриптум». Позже я узнал, что команд с таким названием в Питере не меньше десятка… Составчик: скрипка, три классические гитары и барабаны. Пикантности добавило вот что: скрипачка Ира училась в консе и была… Леркиной подругой! Потому третья репа в консе и прошла, и любимая моя туда явилась.
        А я ухитрялся весь сентябрь смотреть сквозь нее и казаться беззаботным. Не замечал ее и в тот день, но ее присутствие грело необыкновенно…
        Из консы мы отправились в клуб «Роттердам». Оказался он притончиком наверху банального торгового центра у метро «Проспект Ветеранов». Так что рядом с Лерочкой я провел тогда целый вечер.
        Слушало нас человек десять, включая ее и Полину. Играли мы в точности, как бывает после трех репетиций: зажато, глядя в листочек с аккордами, рассыпаясь; Светка пела еле-еле. Сидели мы кисло и вяло, как на техзачете.
        Так состоялся мой дебют в качестве эстрадного артиста…
        Затем я спросил Дюшу:
        – Андрей, я тут думаю свою группу собрать… Пойдешь играть мои песни?
        – Нет, – отрезал он, не задумываясь. – Я хочу играть только рокабилли.
        Я его аж зауважал. Впервые слышу это слово – а он уже хочет его играть!
        Стучал он, кстати, паршиво: постоянно тормозил и из ритма вылетал. Чего я к нему обратился? А он просто был первый барабанщик, с кем меня жизнь свела. И потом: может, в ходе репетиций научится?
        Позже я заметил: если музыкант высокомерно цедит сквозь зубы: «Нет, я играю только джаз!» – или – «Только серьезную классику!» – и отказывается играть в другом стиле, то он и «свое» лажает. Почему так – даже объяснять не надо. Ведь искусство безгранично; а если человек ставит себе какие-то пределы, значит он сам ограниченный. Чего ж от него ждать?
        Хороший музыкант должен уметь играть всё, хотя бы на сносном уровне.
        А мое пребывание в легендарной супергруппе тем и исчерпалось.


 

Опять беда

        В конце сентября сгорела отцовская мастерская.
        Помещалась она наверху дома с огромной аркой, на Кирочной улице. Когда-то она принадлежала знаменитому Верещагину, но работать он в ней не успел: погиб в 1904-м на броненосце «Петропавловск», вместе с адмиралом Макаровым. Не ушел с баркаса вовремя…
        Огромное помещение разделили, превратив в мастерскую-коммуналку. Отцу, как графику, досталось скромно, метров 25; соседи-живописцы имели залы втрое больше. И общая кухня.
        Папа часто творил там, даже после инсульта, левой рукой. О гравировании пришлось поневоле забыть, и теперь он писал картины на религиозные темы, дивно просветленные. Более-менее здоровым он видел мир гораздо мрачнее! Я тоже нередко заглядывал в мастерскую: натягивал ему холсты и свои гравюры резал.
        И вот ночью мастерская вспыхнула. Погибло почти всё, даже потолок и крыша провалились, сквозь стропила зияло небо. Мы бродили, разгребая черные завалы; из-под них удалось вынуть кое-что лишь частично обугленное – но залитое водой… Еще неизвестно, что вреднее – пожар или пожарные.
        Скорее всего, ее подожгли, чтоб захапать недвижимость. Имелись основания подозревать конкретных людей. И вот еще что: как раз тогда папа собирался ночевать в мастерской, но поздно вечером все же приехал домой. А мог и сгореть…
        Предыдущая его мастерская скончалась в доме, треснувшем из-за строительства метро – но тогда наиболее ценное удалось вывезти. А сейчас… Сгинули все его новые, светлые работы, и множество старых. Пропала возможность уединяться и чувствовать себя художником (он очень ценил это), не говорю уж о материальных убытках… Катастрофа!
        Но принял он ее неожиданно мирно. Болезнь открыла в нем какие-то духовные вершины, незлобивость, доверие Богу. Инсульт ожесточает людей, от отчаяния они делаются эгоистичными, ругаются, требуют прислуживать себе; но с ним вышло иначе. В церкви у него даже не раз просили благословения, за старца принимали – седая борода, взгляд чистый – хотя было ему тогда лишь 52.
        Смиренное отношение к потере меня поразило. Думаю, через недуг Бог действительно привел его к порогу святости.
        Однако не был он таким убежденным христовером, как думали священники. Со стороны выглядел вполне «воцерковленным»: часто в храм ездил, произносил заученные молитвы, рисовал в иконописном стиле… Но сомнений в поповской правоте имел немало. Я-то знаю, я с ним часто разговаривал!
        Скорее, он был патриотом – а в тот момент  казалось, что русский патриот обязан православничать.
        Я увидел, что религия – лишь один из путей духовного роста. Возможно, далеко не лучший.
        И афоризм у меня родился:
        – Бог – специальность попов. Но из этого не следует, что попы – специальность Бога.

 


Барская

        Однажды позвонил женский голос:
        – Здравствуйте, могу я поговорить с Алексеем Кофановым? Меня зовут Света Барская, я скрипачка. Ваш телефон мне дал Володя, который торговал гитарами в «Рапсодии»; ему очень понравилось, как вы играли… А я мечтаю сделать программу с гитарой!
        – На какой предмет? – задал я главный вопрос. Вышло уж очень по-барыжьи, и я уточнил. – У вас есть возможность организовывать концерты?
        – Да, старые связи сохранились. Я знаю ряд мест, где мы точно можем выступить!
        Грубовато получилось, но вопрос действительно ключевой. Ведь попасть на сцену в наше время гораздо труднее, чем научиться играть… А я уже имел основания считать себя профессионалом, так что репетировать «в стол» вовсе не хотелось.
        Почему-то она сильно волновалась. Назначили встречу.
        Разумеется, меня это взъерошило. С жестким отказом Леры я худо-бедно смирился, надо ж теперь личную жизнь налаживать! Полинкин уверенный ответ «она дура, что ли?» вселял надежду.
        Но Свете оказалось лет сорок… Очень, очень жаль… Что ж, будем играть.
        Она долго подыгрывала «Жене» Смольяниновой, от которой в восторге; но почему-то разругались. Теперь хочет стать солистом.
        Я тоже хотел быть солистом, причем певцом, аккомпанемент не грел. Но она заманила сценой и гонорарами.
        Пригодился опыт игры с женой, часть репертуара я уже имел «в пальцах». Но многое пришлось перекладывать с фортепиано, что весьма непросто: и диапазон на грифе теснее, и столько нот сразу не ухватить… Приходится сотворчеством заниматься, оставлять от авторского текста лишь суть; а ее порой не вдруг и выявишь… Для композиторства мне это помогло.
        Играла она неплохо, но почему-то неуверенно. Даже посещала педагога – хоть сама давным-давно окончила консерваторию! Периодически сообщала мне:
        – Всё, теперь я знаю, как надо извлекать звук! – и показывала «старый» и «новый» варианты, между которыми я не слышал никакой разницы…
        Репетиции (всегда у нее дома) на месяцы затянулись. Я не особенно роптал, потому что общались мы тепло, плакались друг дружке в жилетку – а это нам обоим было необходимо. У нее тоже личная драма разворачивалась.

 


Отдел эстрадного вокала

        Рада Карягина иногда слушала меня и давала советы – бесплатно. Душевное ей спасибо!
        Однажды сказала так:
        – У тебя нормальный мужской голос. А тенор – это диагноз. У них с гормонами непорядок.
        Другой раз вообще удивила:
        – У тебя есть вокальная работа?
        На полном серьезе! Я комплексовал, считал себя желторотым новичком – но преподаватель думала, что мне вовсю уже надо выступать!
        За это ей тоже спасибо. Возможно,
так она нарочно поднимала мою самооценку.
        На эстрадном отделе меня почти приняли за своего. Я помогал таскать колонки в зал на их концерты и экзамены, перезнакомился почти со всеми, студентки Люба и Кира тоже советы мне давали по вокалу. У эстрадников дух другой, более свободный и творческий; народники теперь казались робкими школярами.
        А началось с того, что я напросился на уроки по сцендвижению. Вела их юная особа, очень пластичная, она показывала группе всякие штуки для телесного развития. На леонтьевский «каскад поз» непохоже, но все равно полезно!
        Студент Юра Фиронов предложил саккомпанировать ему на академконцерте:
        – Надоело под фанеру, хочу живого звука!
        Делали с ним Штирлица («Я прошу, хоть ненадолго»), но не срослось, и мы переключились на Антонова («Снова месяц взошел на трон»). Так я проучаствовал в шоу эстрадников. С тоской некоторой, потому что хотелось мне петь, а не играть!
        Сценка в актовом зале, наполовину роялем загромождена – там и мы выскребаем свои унылые зачеты. Но теперь по краям колонки, кто-то включает минуса (заранее записанные эстрадные аккомпанементы без голоса), и эффектные студенты поют в микрофон, некоторые даже ухитряются немного двигаться. Не то, конечно, что на настоящем эстрадном концерте – сами понимаете, на чьем – но все равно зал волшебно преображался. Окошечко в мою мечту.
        Один парень пел «Исповедь» Леонтьева («Мама, прости меня, мама») – блеклое подобие, но я к нему сразу проникся симпатией. Одна девочка пела из Мадонны, сама себя по-мадонновски ласкала и глядела в зал очень томно…
        И вот что я вам скажу. Были там способные ребята, красивые, с отличными голосами
– но никого из них я за истекшие двадцать лет на большой сцене так и не увидел!
        Талант и голос с артистическим успехом, увы, никак не связаны…


* * *


        Мои звездные потуги встревожили маму:
        – Ты стремишься к успеху, а это неправильно. Надо любить не себя в искусстве, а искусство в себе!
        Оно так. Но я что-то усомнился… Фразочка эффектная, историческая – но верная ли? Что ценнее – Человек или какое-то там искусство? Зачем из него фетиш делать?
        Дальше мысль так работала. Человек – образ и подобие Бога. По догматам, Бог не нуждался в творении мира, мог этого и не делать. И если б не творил, от его Божьего величия ничего бы не убыло.
        Ну. А мы – образ и подобие. Следовательно, человек гораздо важнее, чем его творчество. А значит, надо любить именно себя в искусстве. Значит, быть звездой простительно и хорошо.
        Вот вроде лукавый ход мысли, для самооправдания. Но никакой логической ошибки я в нем и сейчас не вижу. А вы?

 


Светлояр

        В конце ноября я написал лучшую свою пьесу не для гитары – «Светлояр».
        Вдохновил на это отец. До инсульта он успел создать гравюрную серию «Легенда о граде Китеже», тоже одно из лучших своих творений. А в озере Светлояр легендарный Китеж и растворился.
        И мне вдруг захотелось музыкально изобразить эту легенду. Симфоническая поэма мыслилась так: древнерусский город, праздник, ярмарка; нашествие врага, битва, поражение; чудесное исчезновение города, апофеоз веры. Ухитрялся всерьез обдумывать это, несмотря на любовные страсти и желание стать поп-звездой!
        Зацепила тема оркестровой битвы. Как ее сделать? У Шостаковича в Седьмой битвы нет – только нашествие и перелом, сражение не показано. «Марс начинает войну» Холста – образ изумительно грозный, яркий, но битвы нет опять-таки…
        Разумеется, я переслушал в фонотеке училища «Сказание о Китеже» Римского-Корсакова. И в Мариинку на него сходил. Опера показалась затянуто-скучноватой, но вот «Сеча при Керженце» бесподобна. И изображена та самая битва! Значит, меня неминуемо будут сравнивать именно с этим образцом. Как отличиться?
        Я стал анализировать, партитуру взял в библиотеке. Конский топот очень конский. Накатили, бегут, дерутся – всё на месте. Тут его не переплюнуть, нужно иной прием искать.
        Но у Римского непонятно, где наши, где враг. Столкнулись две русские темы, чуждого нет ничего… Вот тут он лажанул.
        Или нет? Вдруг он знал, что «вторжение Батыя» вовсе не было иноземным? И две русские темы звучат потому, что война была внутренней, гражданской… «Монгольское иго» ведь выдумано, никакие иноплеменники к нам не вламывались!
        Мог Римский об этом знать? Без понятия…
        Короче, задачку я себе поставил грандиозную. И потому решил ее пока отложить – и написать пейзажное вступление. А действие легенды потом.
        В начале у меня колышется сползающая терция, мелодия идет на ее фоне. Сейчас я понимаю, что стащил эту идею из середины «Бабы Яги» Мусоргского, только у него образ злой и напряженный, а у меня лирика. Но тогда, кажется, разумом я связи с «Ягой» не видел, она из подсознания вылезла.
        Вторая фишка начала – тональная двойственность. Я нарочно так выстроил ткань, чтоб было неясно: звучит до мажор или ми минор?
        Дальше помог Скрябин. Высокие флейтовые трели для изображения птичек перелетели ко мне из его симфоний. В образ тихого озера они легли идеально.
        Но писал я пока для ф-но, оркестровку отложил. Труднее всего оказалось соединить главную тему и колокола – так, чтоб пальцев хватило. Толком сыграть это я не мог, ковырял на пианино кое-как; но всё же удалось.
        Пьесу отдал всё той же Наташе, она сразу взялась. И Полинин ответ «она дура, что ли?» продолжал держать меня в недоумении. Неужто я настолько неотразимый композитор?!

 





Вокальный дебют

        В расцвет ельцинского «рынка» даже предельно далекие от музыки знали: у каждого певца есть продюсер, который его раскручивает. Гениальному Айзеншпису вообще пофиг, с кем возиться: Цой, Сташевский, Билан… Он и дерево тополь в суперзвезды пропихнет.
        Итак, цель артиста – найти себе вот такого всемогущего «папу».
        Зимой в училище повисла объява некоего продюсерского центра. А! Вот оно! Надо прорываться! Однокурсник Женя Желинский одолжил диктофончик, и я напел все свои песни. Понесу демо-альбом…
        Кстати, прибор позволял крутить запись на разных скоростях. Загнав себя раза в полтора, я услышал нормальный эстрадный вокал, типа Леонтьева или Меркьюри! Причем почти не «буратинило».
        Интересно… Мой реальный голос будто замедлен. Слишком низок и тяжел для эстрады. Там в основном тенора – те самые, которые «диагноз»… Ну что ж, это моя фишка, вот и отличусь!
        Вообще я заметил, что высоким голосом легче управлять. Почему до фига колоратурных сопрано и нет колоратурных басов? И туба гораздо неповоротливей флейты. Светка вон вообще петь не умеет, но получается вполне сносно; а я до такой свободы звукоизвлечения буераками продираюсь…
        Чтоб раскачать низкочастотный звук, нужно больше усилий, больше длины резонаторной трубки, вообще всего больше.
        Итак, с домашней кассетой я отправился в продюсерский центр, куда-то на Мойку. И вот нате вам: это оказался… союз художников! Я всегда знал лишь его официальный адрес «Герцена, 38», а тут вход с реки. В этом увиделся знак: прежняя жизнь передает меня новой с рук на руки.
        Я нашел дверь, мимо которой ходил сотню раз. Никакой вывески. Внутри холодно, батареи не работают – и два толсто одетых мужика. Изо рта пар…
        Облом. Хоть они и назвались продюсерским центром, но раскруткой не занимаются – просто организуют концерты здесь же, в конференц-зале союза.
        – Вот у меня демо… – предложил я, чтоб не совсем уж вхолостую сходить. Мужик послушал кассету:
        – А что это за стиль?
        – Черт его знает…
        – Вроде прикольно. Если хочешь, приходи в пятницу, включим тебя в программу. Но денег не обещаю: взглянем, как покатит.
        Какие деньги!! Меня на сцену выпускают!!!
        Ближайшие дни я усиленно репетировал. Чтоб играть стоя, приделал к гитаре веревку, что оказалось не так просто: у «классики» нет пуговки на корпусе. Пришлось включать изобретателя…
        Вот и пятница, 19 января. Ровно десять месяцев, как я певец.
        Никогда не бывал в союзе вечером. Темно, мрачновато… А тут еще тусовка полумаргиналов. Наш чистенький ЛОСХ преобразился, черты вертепа приобрел. Видать, от нищеты пришлось сдавать помещение клубцу. То ж была самая пучина гнилой ельцинщины, когда культуру бросили выживать, как сумеет.
        На сцене выдрючивалась группа с идиотским названием, что-то вроде «Ping-Pong Floyd». Было громко и приблюзительно. Солист хрипел что-то английское, общался с публикой тоже на немыслимом жаргоне, вставляя где попало заокеанские слова. В перерыве обещали выпустить меня.
        Пока я ждал, случилось новое: ко мне стали клеиться сразу две девки с пивом в баночках. Оля и Желя (Анжелика), заканчивают «кулек» (институт культуры), лет по двадцать. Клеились недвусмысленно, после шоу явно можно было с ними замутить…
        Я был в шоке, поскольку до того интереса у желанного пола не вызывал и вовсе не считал себя секс-символом. И понял такую штуку: в Мусоре девочки по 15-18 лет, еще не озабоченные. А учись я в вузе, где старше контингент – то вряд ли нашел бы время для учебы и творчества…
        В общем, в тот вечер назревало незабываемое приключение; возможно, с обеими сразу. И, как бонус – что-нибудь вроде СПИДа… (Мы тогда верили, что эта выдуманная болезнь реальна). Вот это и остановило в первую очередь. Честно сказать, если б не боязнь подцепить какую-нибудь хворь, я в тот период яростного гормона стал бы таки Казановой. Любимая отвергла, верность хранить некому; а на морально-этические императивы плюнул бы я с полным кайфом. По сути, от блядства спасла только трусость.
        А может, я на себя и наговариваю.
        В тот вечер меня спас еще и мандраж, ожидание сценического дебюта.
        И вот перерыв, меня объявили. Я вышел в лучи прожекторов, начали отстраивать звук в два микрофона. Для пробы я спел несколько кусочков, причем мне бурно хлопали и свистели. Всерьез или прикалываются? Я не понял… Потом две или три песни дал целиком, и мужик жестом показал: закругляйся.
        Не покатило – вздохнул я. Но потом увидел, что обещанные полчаса на сцене провел. Почти все время бездарно съела настройка, а виноват в том я или звукорежиссер – не знаю по сей день.
        А Оле и Желе спасибо. Они помогли выбраться из комплекса неполноценности, в который втоптала супруга.

 


Аскольдова могила

        Это название русской оперы приобрело новый смысл. Я назвал так приказ об отчислении Аскольда Сорокина.
        То был лучший студент-эстрадник. Пел свои собственные песни, очень необычным тембром:
        – Не понимаю, каким местом он звук берет! – признавалась Рада.
        Держался на сцене свободно, широко как-то, по-настоящему. Готовая звезда!
        И вдруг хрясь – его отчисляют…
        В шоке стою у приказа. Знакомы мы были на уровне «привет – привет», никакой дружбы, но огорчился я всерьез.
        Подошла эстрадница Люба, и я спросил, что за дела.
        – А ты разве не знаешь? Он участвовал в конкурсе, тут, недавно, Всероссийском. И Кагировна договорилась, что ему дадут гран-при.
        Речь шла о Людмиле Кагировне Гаджиевой, завотделом. У нее Аскольд и учился.
        – Что, серьезно? Это вот так делается?! – изумился я.
        – А как иначе? – вздохнула Люба. Но я не понял сути:
        – Так, и что?
        – Правила там такие: участнику дают звание лауреата, а деньги идут педагогу.
        – О, как интересно! Мотив понятен… Но выгнали-то почему?
        Точную сумму главного приза не помню, но было солидно.
        Люба вздохнула еще раз:
        – А Аскольдик узнал это все и отказался участвовать. «Хочу честно», – говорит. Кагировна, конечно, не могла такого перенести…
        Любе я доверяю, не стала бы она врать. Примите к сведению, что такое музыкальные конкурсы. Причем любые; у пианистов-скрипачей та же фигня!
        А теперь ответьте на простой вопрос: вам известен певец Аскольд Сорокин? Лично я с тех пор ничего о нем не слышал.
        Добро пожаловать в реальный мир…

        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz