сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 34
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 25.06.2017, 13:28

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33  Вы здесь  стр.35  стр.36  стр.37


Эон 9. Певец
Как меня туда занесло

        Цель музыкальных заведений: конкурентов душить. В колыбели. Лучший способ – воспитать отвращение к своему инструменту.
        Я понял это к середине второго курса.
        Обучение построено на принципах лагерного шмона. Понятно: так гораздо проще. Скажем, музлит (история музыки). Суть экзамена – угадать, откуда вырван играемый преподшей кусок (в оригинале хор и оркестр – но нам суют кривое ковыряние на ф-но). Да я по собственной музыке не сдам такого экзамена! А уж для меня лично (подчеркиваю) моё творчество гора-аздо важнее любого Баха! Почему я должен Баха знать лучше, чем себя?
        Или гармония. «Нельзя ставить субдоминанту после доминанты». «Шаг вправо, шаг влево – стреляю без предупреждения». Да почему ж нельзя – когда это сплошь и рядом делается, и звучит прекрасно?!
        Потому!! Так шмонать проще.
        На экзаменах по специальности Нудный Завотделом «ловил блох». Вот всё, что он мог сказать:
        – В пятом такте не прозвучал форшлаг… В двенадцатом вы не прослушали двухголосие… Заточку хранить на нарах запрещается…
        Ни слова я не слышал о трактовке, художественном образе, музыкальности… Нет, только инвентаризация: был форшлаг или нет.
        Экзамены по специальности – вообще главная мерзость. Музыкант должен играть для людей, а не для комиссии, которая занята лишь ловлей его киксов! Это ужасно зажимает. В итоге он уже и для людей играет с той же внутренней паникой.
        Глядите: поступил ребенок в музшколу. Друзьям пока ничего сыграть не может: репертуара нет. Однако через полгода вынужден сдавать первый зачет – под страхом двойки и порки родительской. Откуда возьмется артистическая свобода?
        Неизбежно складывается стереотип: публичное выступление – это кошмар. Сцена ассоциируется с комиссией. В комнате играешь смело, а в зале – всё, клин.
        Художникам и литераторам экзамены не вредят: там показывают уже сделанное. Страх оценки на творческий процесс не влияет. А для музыканта сцена – это и есть рабочее место. Нельзя превращать ее в пытку.
        Я в школах вовсе отменил бы экзамены по специальности, а ввел бы как можно больше концертов. Родители радостно придут слушать свое чадо, заодно и чужих вытерпят… Выпускной оставить можно: за 5 лет правильных концертов уже укрепится в человеке вместо мандража – любовь к сцене.
        Меня, конечно, спросят:
        – Как же мы без экзаменов заставим детей учиться?
        Ага! «Заставим»! Только запугать и можете! А увлечь, заинтересовать – слабо?
        Вот вроде и нужны музыкальные заведения, но невольно думаешь: Бахи-Моцарты и прочие Паганини обошлись без них – и творили покруче нынешних, с дипломом…
        Это далеко не только мое мнение. Вот пишет Кирилл Кравцов (виолончелист, международный лауреат, руководитель «Растрелли-квартета»): «Академических музыкантов, могущих снять с себя шоры классического образования, очень мало. Нам столько назабивали клише и шаблонов за время обучения в консерваториях, что избавиться от всего этого мусора чрезвычайно трудно».

        «Мусор» мне как музыканту почти ничего не дал. Как «учил» ТСШ, вы знаете. По гармонии еще на первом курсе я прочитал консерваторский учебник и узнал в двадцать раз больше, чем на всех уроках. Курс музлита так ведется, что спустя пару лет я абсолютно ничего не помнил.
        Мне возразят, что я искал сам, работал; основную же массу надо заставлять. Согласен. Большинству студентов (любого заведения) нужно только пиво…
        Ну так и на хрен их учить?! Ленивые пусть идут на завод, в офис, куда угодно; но искусство – это поле для двужильных пахарей. Всем, кто всерьез занимался искусством в течение десяти лет, можно не глядя давать Героя Соцтруда!
        Конечно, проблема не только в училище. Сам я в консу не пошел, но многие приятели окончили ее на моих глазах. Что, они выросли в профессиональном плане? Как бы не так. Продолжая с ними общаться, я видел, что они ничуть меня не превзошли – а порой и деградировали. А значит, и музыкальные вузы в их нынешнем виде бесполезны.
        Единственный смысл «Мусора» для меня – общение. Там я освободился от супруги – с помощью многочисленных девочек. Вот, в сущности, и всё.
        А еще, к середине второго курса гитара начала угнетать.
        Тут многое сложилось. Я окончательно понял, что учить меня не будут – считай, зря поступил. Преподы запрещали вставлять в учебную программу мои пьесы – потому что их труднее шмонать, на экзамене приходится думать, а не просто автоматически вылавливать давно заученные киксы. Значит, мне приходилось оттачивать сразу две программы…
        И главное: я перерос гитару, она меня тормозила. Хотелось чего-то более масштабного.
        Кроме того, контрабас в беловском оркестре переутомлял, гробил руки. Играть стало просто физически тяжело.
        Неудовлетворенность нарастала…
 

День рожденья

        19 марта 1995-го я пытался пройти в «Октябрьский» – бесплатно, по отношению. Фиг тебе: аншлаг! Лишний билетик от метро спрашивали… Но я успел вернуться домой и включить трансляцию по радио «Балтика».
        То был концерт Валерия Леонтьева, 46-й день рожденья. Он всегда отмечает этот день питерским концертом.
        Он был тогда на пике формы. Начался пик в конце восьмидесятых, с оперы «Джордано», и длился до конца девяностых. Лучшая его программа, на мой взгляд – «По дороге в Голливуд».
        Я слушал трансляцию. Меня завораживал голос, ставший родным еще с лиговских времен. Я ощущал восторг зала, воображение дорисовывало горький запах сценического дыма, вспышки разноцветных прожекторов, ансамбль за спиной…
        Да, за спиной. Я вдруг почувствовал себя на этой сцене. Какое счастье: свободно, вдохновенно творить – и видеть сияние в глазах у зрителей!
        Невольно вспомнилось: сижу с подставкой под ногу, натужно выскребаю нечто блеклое из струн, публика изысканно скучает… На классических концертах всегда скучают, какая бы звезда ни выступала.
        Боже, какая тоска…
        Хочу как он!
        Я пел с ним вместе в полутемной комнате, и стена будто просвечивала, я видел лица своих зрителей. Девчонки визжат, цветы мне тащат…
        Так день рождения Леонтьева стал днем рождения меня как певца.
        Я начал заниматься. Выдумал несколько упражнений для голоса и попытался двигаться, копируя своего кумира. Хотя бы так: стою стройно, ноги шире плеч, упруго, и одной из них отбиваю такт, пятку поднимая. Даже это оказалось непросто. Или микрофон держу (отвертку большую) так, чтоб при любых движениях он оставался на одинаковом расстоянии от губ – иначе громкость будет плавать. Тоже запара…
        За три дня я сочинил новые песни: «Ариадну» и «Господи, дай мне успеть». Неплохие, кстати. Затем песни посыпались десятками – тоже нерифмованно, непопсово – но там почти всё оказалось шлаком.

     

        Напомню: петь я начал в Кемерово, в хоре из-под палки – и возненавидел само слово «петь». Даже имя «Петя» казалось глупым и пошлым. Это гнусное ремесло я проклял на годы.
        Затем меня к нему потянуло, и одноклассники считали, что Кофанов недурно поет. Но Пятачок-Вышел-На-Прогулку заявила, что мой голос детонирует. И Лена раскритиковала. Ну ладно…
        И вот накатила третья волна. Сначала я не особо ей верил, думал, «поиграю в Леонтьева» и брошу. Но дни летели, а увлечение становилось всё сильнее!

 

Ариадна

        Я быстро понял, что пою хреново: нет леонтьевской мощи, фальшивлю, не могу легко переходить на хрип или фальцет… Надо учиться. Где?
        Да всё просто. В училище есть отдел эстрадного вокала, 36-й кабинет.
        Уже 30 марта я туда постучался:
        – Зд-д-д… (трудное слово для заики, надо иначе) Добрый день. Извините, вы не могли бы меня послушать? Я здесь же учусь, народник. Мне бы только узнать, надо ли мне вообще этим заниматься…
        – Заходи.
        Преподша отлично выглядит, почти девушкой, но вблизи морщинки заметны.
        – Как тебя зовут?
        – Алексей.
        – Ну давай, покажи что-нибудь.
        Тут вошла вторая преподша. Я спел «Скажите девушки». Вторая заметила первой:
        – Глянь, какие у него глаза красивые.
        Интересная заява… К чему бы?
        Я спел «Ариадну». Тут они почему-то стали переглядываться и хихикать. Видать, совсем паршиво пою, сейчас выгонят… Но затем первая сказала серьезно:
        – Вот что, Алексей. Заниматься тебе несомненно надо, данные прекрасные – но я очень занята, не могу. Сделаем так. Иди сейчас в театралку…
        – Это соседний дом? ЛГИТМиК?
        – Ага. Поднимешься по дальней лестнице на 4-й этаж и спросишь Николая Иваныча. Скажи ему, что ты от Рады. Он дает уроки, и сравнительно дешево.
        – Простите, от кого я?
        – Ладно, пойдем, – она накинула шубу, и мы отправились.
        Звали ее Рада Карягина. А полное имя – Ариадна Владимировна… Ну я ж правда не знал, когда пел! Вовсе не хотел я к ней подольститься; но, видать, удалось…
        Вошли в театралку. Из мрака коридора выскочили две лохматые тени со шпагами и начали ожесточенно драться. Мы поднялись на четвертый этаж. Из-за двери доносился зычный голос; он с кем-то говорил, но ответов вовсе было не слышно.
        Мы вошли. Меня представили.


Николай Иваныч

        – Ну что же. Я вижу все ваши недостатки и достоинства, – со скромностью Бога сообщил Николай Иваныч, когда я показал «Скажите девушки». – Недостатков мало, и я знаю, как их исправить. Будем заниматься. Стоит это 2,5 бакса в час, а часов надо два в неделю. Как минимум. Ты готов?
        – Конечно! – воскликнул я. Немного баксов имелось: в Крепости наиграл.
        Сочный баритон поставил меня к роялю и ткнул пальцем в пузо:
        – Звук рождается здесь. Ты выдыхаешь, а стенки живота сопротивляются, удерживают воздух, вот так: да-а-а-а. Теперь ты.
        – Да-а-а-а.
        – М-да… Контролируй опору.
        Он взял меня за бока, показывая, где должна концентрироваться певческая энергия. Я сразу обрадовался: так ведь можно и девушек учить петь, безнаказанно лапая! Не за него, конечно, обрадовался, а за будущего себя.
        Потом он положил мои руки себе на аналогичное место – что было бессмысленно: нахрен мне мужика трогать? Я ощутил, что действительно, там раздулось и держалось, пока не кончилась нота, которую он пел.
        – На выдохе должно, наоборот, раздуваться – чтоб крепче удерживать воздух. Это называется парадоксальное дыхание. Ну, пройдем по диапазону.
        Он начал играть на рояле упражнение, поднимая его по полутонам, я пел.
        – Так, стоп! – он остановился. – Горлом вытягиваешь – чувствуешь, шея напрягается? Нельзя. Каждой ноте должно соответствовать свое напряжение диафрагмы, всё идет снизу. Никогда не начинай петь, пока не организуешь правильное подсвязочное давление. Давай еще раз.
        Он снова заиграл, а я пел, изо всех сил тужась животом. Аж заболело.
        – Уже лучше, – одобрил Николай Иваныч. – Пока тебе непривычно, но постепенно научишься чувствовать, какое усилие живота нужно для каждой ноты. Чем выше нота, тем больше напряжение внизу – а горло свободное. Нужно, чтобы горло всегда было ровное и гладкое, никакого зажима. Вот, смотри у меня, – и он спел высокую фразу. Действительно, шея осталась ровненькой, как Ростральная колонна, ничего там не трепыхнулось.
        Да… То-то моя глотка вечно устаёт… Всё неправильно делаю.
        – Впрочем, низа тоже нужно брать с опорой, иначе неизбежно сползешь на кадык. Вот звук на кадыке, – он противно каркнул, – а вот опертый, – и та же нота прозвучала полно и глубоко.
        Оказалось, что пение – это огромное сложное ремесло, о котором я ровно ничего не знал…
        Ходить стал регулярно. Вскоре кроме упражнений он дал мне кусочек из Сусанина: «Ты взойдешь, моя заря, над миром свет прольешь, последняя заря, настало время моё». И услышав результат, сказал:
        – У тебя бас-кантандо, а басов вообще мало. Берусь за год подготовить тебя в консерваторию.
        Опаньки…
        Я бродил взбаламученный. Может, правда: бросать гитару, идти в оперные певцы?
        А вдруг он просто хочет, чтоб я платил подольше? Да не, вряд ли: ученики к нему и так вереницей плывут… Но вот нужно ли это мне? Ведь я стремлюсь о себе заявить на весь мир, а цель оперного певца – убить индивидуальность, обезличиться. Моцарты пишут для «сопрано» или «тенора», а не для «Образцовой» или «Доминго». Голос для них – лишь заранее известный тембр, вроде скрипки. Кто ж обрадуется, если каждый гобой будет играть неожиданным звуком?
        Вторая задача оперной школы – оркестр переорать. «Ла Скала» берет лишь тех, кто выдает супер-децибелы, слабаков отсеивают в театры попроще… А хочу ли я стать машиной для громкости?
        Я стремлюсь, как Леонтьев, передавать голосом тончайшие нюансы смысла – оперным же певцам драматическая выразительность пофигу (они ее кокетливо наигрывают). Внятность текста… даже не смешно. Я слушал в Мариинке «Катерину Измайлову», и смысл улавливал только из бегущих над сценой английских субтитров. Единственная понятная фраза была:
        – Грибки! С кашицей, с кашицей.
        Речитативом. Это когда герой кушал то, чем позже летально отравился…
        Больше ни единого слова я не разобрал! Из всей оперы!
        Или вот Лев Толстой.
        У Наташи Ростовой голос был «не обработан». «Но говорили это уже гораздо после. В то же время, когда звучал этот необработанный голос, даже знатоки-судьи только наслаждались… Казалось, нельзя было ничего изменить в этом голосе, не испортив его».
        Профессионализм вредит певцу?! Бред какой… Истинное мастерство всегда помогает раскрыться по-настоящему, наоборот не бывает!
        Но Толстой прав. Потому что под «обработкой» тогда понимали только «академическую постановку», которая певца обезличивает, делает таким же, как все.
        Мне ответят:
        – Сам не умеешь, вот и хаешь!
        Возможно. Но тогда и оперные певцы защищают свою манеру лишь потому, что иначе петь не могут… Ведь не могут! Даже великий Паваротти нелеп, когда пытается петь эстраду.
        Каждый считает верной лишь собственную точку зрения.
        Короче, в оперу я не захотел.
        Я ходил к нему около месяца. Кончились доллары – кончилось моё обучение вокалу. Навсегда. Дальше я действовал исключительно сам – по книжкам, записям, неустанно повторяя упражнения Николая Иваныча, Рады и мои собственные.

* * *

        Но и другие дела не забывал.
        В мае я сочинил гитарную Сонату – одночастную, гармонически сложную, местами атональную. Образная задача потребовала плотного многоголосного звучания, упростить не получалось, так что вещь вышла ковыряльная. Я предложил ее отличному гитаристу Михаилу Гольдорту, но даже этот виртуоз сразу отказался:
        – Фактурно перегружено. Не возьмусь.
        На одном из концертов я кое-как сыграл ее, а потом решил переделать в симфонию. Причем во Вторую. Первой симфонией стала бывшая симфониетта. Мне показалось, что две симфонии – это гораздо солиднее.
        Уловка наивная, но все-таки оправданная, потому что симфонии вышли неплохие. Но об этом позже…
        10 мая я снова играл в Гала-концерте в Малом зале филармонии – причем Ильин включил мое имя в афишу. Теперь я оказался не в числе лауреатов конкурса, а просто – Алексей Кофанов, типа «тот самый». Другие студенты Мусора, насколько я знаю, в афишу Гала-концерта никогда не попадали.
 

        А еще я вдруг начал изображать «мусорян». Профессия художника не отпускала… Рисовать старался, как Гольбейн: предельно лаконично, одной линией. Забавно, что лишь тогда я впервые всерьез занялся портретом, раньше жил лишь в пейзаже.
        Позировали охотно, а рисунки я дарил – с условием снять для меня ксерокопию. Так часть тех работ сохранилась.
        Тогда же написал первый удачный автопортрет маслом.

         
 



Книжка Штоколова

        Я не мог ее не купить. Во-первых, про вокал (называлась простенько: «Как надо петь. Самоучитель») Во-вторых, земляк: из Кемеровской области. Да и день рожденья знаковый оказался – как у моего вокала. Они с Леонтьевым одного дня, 19 марта.
        И голос у него мой (по диагнозу Николая Иваныча) – бас-кантандо. (Штоколов пишет «контанто». Как правильно, не знаю…)
        На титульном листе подпись – «Б. Штоколов». Не факсимиле, точно – бумага ручкой продавлена. Ни фига себе! Я посмотрел тираж – 5000. Неужели пять тысяч подписей поставил?!
        Впрочем, на собственной подборке – той самой, украденной – я поставил больше десяти тысяч…
        Просто, без выпендра, описывает свою жизнь, признаваясь даже в не очень благовидных поступках. Это сразу подкупило. Язык непрофессиональный, без литераторских «штучек» – но яркий и ёмкий. И писал, судя по всему, сам.
        Уже в двадцать с небольшим он стал оперным солистом, однако еще целые десятилетия занимался вокалом, развивался, искал новое. Значит, не ради карьеры (она и так прекрасно складывалась), а из любви к совершенству! Тоже всячески достойно.
        И вот я читаю, жду ответов – как же мне все-таки следует петь? И вдруг бац! – «искусство постановки голоса – самое темное и неопределенное как в прошлом, так и сегодня. Этот вопрос актуален во всем мире, даже в Италии».
        Вот так номер!..
        Он поступил в консу так же, как я в Мусор: со страстной верой, что его научат, «как правильно». И на то же напоролся: никто ничего не знает…
        Позже, лабая в «Болтах», я наблюдал Сашу Коваленко. Он как раз заканчивал консу по академическому вокалу, пел громким баритоном – но боже ты мой, как у него краснела рожа от напряжения, как бедняге было трудно! С такой «правильной постановкой» он еще лет пять выдюжит – а потом вены лопнут… Чему ж там учат?!

        И вот в чем, оказывается, единственное отличие академического голоса: в ужасном, противоестественном опускании гортани. Штоколов упорно, многократно советует удавливать корень языка – даже столовой ложкой, «до рвоты» (его слова). Десятилетиями «ходить с сильным зевком». Он профессионал: солист Мариинки, народный артист – и ссылается на Карузо, Шаляпина, Нежданову. Значит, правда. Суть оперного голоса только в этом.
        Я, конечно, попробовал. Шлялся «с зевком». И начал проклевываться басок – нормальный, безликий; я даже Пимена пел – «еще одно, последнее сказанье» – похоже получалось.
        Вот и весь секрет академической постановки…
        Для Штоколова «петь» значит «петь оперно», других певцов он не замечает – и потому не пытается их хаять. И слава Богу. А то ведь бывают и такие заявы: ««трубач» Армстронг издавал горлом отвратительные рычащие звуки». Не назову автора, ни к чему дураку реклама.
        Снобизм смешон всегда. Когда «академисты» кидают понты насчет «шептунов в микрофон», хочется ответить:
        – Ты поди пошепчи, как Лайза Минелли или Ян Гиллан!
        Ибо стандартный оперный певец отличается лишь тем, что издает извращенные желудочно-кишечные звуки, съедая текст. Ну, я уже говорил…
        Нет, я не «наезжаю» на оперное пение. В лучших образцах это потрясающе (Карузо, Паваротти). Просто глупость однобокая раздражает. Петь можно как угодно. Существует масса стилей, и им надобно соответствовать. Если я завоплю блюз оперным голосом, мне по шее надают.
        И нет весов, на которых можно измерить, кто лучше: Лемешев? Элла Фитцджеральд? Челентано?
        Другой вопрос – долговечность. Гиллан неповторимо кричал на верхах (драйвовый микст) – но увы, от пережима аппарата попросту утратил профессию. Однако в историю войти успел… Академическая же постановка безлика, но гораздо полезнее для связок (если отбросить пример Саши Коваленко). Некоторые «классики» и в 80 поют.
        Так что «пусть каждый выбирает по себе», как пел Леонтьев (который, кстати, и хрипел, и визжал – но вокал сумел сохранить).

        Однако больше всего в этой книжке мне полюбилась цитата из Шаляпина: «В течение каждого года певец должен на какой-то период времени давать себе полнейший отдых. Отдых этот должен быть абсолютным, чтобы тело, от которого зависит голос, могло набраться сил. Певец должен отдыхать, лежа на спине, слушать шум морского прибоя, любоваться облаками…»
        Твоей бы рожей да медку тяпнуть. Я последний раз толком отдыхал в шесть лет, в Крыму.
        Вторая бессмертная мысль Шаляпина: «Даром только птички поют». Господи, как это верно!..

 

 


Как я это делаю

        Глава технологическая, про ремесло певца – кому неинтересно, пропустите.
        А если интересно, то…
        Попробуйте на выдохе, без голоса, тихонько зарычать кончиком языка о нёбо. Если вы не певец, наверняка ничего не выйдет – получится невнятное шипение. А нужно, как вертолет: ровно, звонко и долго.
        Поищите. И если найдете, как этого добиться – всё, у вас вокальное дыхание. Поздравляю.
        Секрет тут вот в чем: нужно точно дозировать расход воздуха. Чуть больше – зашипит; чуть меньше – вовсе смолкнет. Если у вас получится рычать, то вы почувствуете, как дыхание сконцентрировалось в животе, бока слегка вширь раздаются. Значит, включилась диафрагма. В грудной клетке нет мышц с такой тонкой настройкой, она работает банально: вдох – выдох. А вот мощная диафрагма почему-то способна.
        Я рычал целыми днями. В трамвае – рычу. В очереди – рычу. Да, оглядывались сограждане – а что поделать?.. В дурдом или в ментовку не загребли, и то спасибо.
        Потом на том же ощущении вместо рычания начинаешь петь. Разница потрясающая: звук сразу гораздо насыщенней. И нагрузка с горла ушла.
        Запомните: от пения должен уставать живот, а не горло!
        Допустим, опереться на диафрагму удалось, начали петь. Тут пошли новые нюансы. Во-первых, позиция. Это точка резонанса на нёбе (ближе или дальше от передних зубов. Если она очень далеко сзади, голос получается «заваленный», как у Эдиты Пьехи).
        Во-вторых, глубина гортани. Ложкой давить ни к чему, однако полезно знать: чем гортань глубже, тем больше в звуке низких частот; он становится плотнее, мясистее, ближе к оперному. А вот степень глубины каждый определяет для себя сам. Этим и различаются тембры оперный, эстрадный, джазовый, роковый, народный. Если народник опустит гортань – он автоматически перестанет быть народником.
        И не только стили, но и разные песни требуют разной подачи – одну надо петь невесомо, другую с объемным рыком. Окраска зависит именно от позиции и глубины гортани. Больше скажу: с точки зрения «классиков», попсу часто поют вопиюще безграмотно – например, с шипением выходящего воздуха, с придыханием. В опере это неприемлемо. Однако в эстрадной лирике только так и нужно.
        Но…
        Но в течение одной песни надобно сохранять избранную манеру! Отвратительно, когда она скачет. Некоторым вокалистам на припеве вдруг приспичивает «показать голос» – и они опускают гортань, подача звука резко меняется. Лажа, дорогие мои! Ухитряйтесь усиливать голос, не меняя его тембра – вот мастерство.
        Еще труднее петь pianissimo, не теряя опоры. Опять-таки, этим профессионалы отличаются от дилетантов.
        И я занимаюсь, повторяя один и тот же кусок разными приёмами. Удобны для этого романсы, потому что их можно петь как угодно (в отличие от оперной арии или поп-хита). Пою куплет «эстрадным» звуком, потом «оперным», потом «хард-роковым», ищу промежуточные варианты – но непременно сохраняю манеру на весь куплет. Так начинаешь понимать, что основа везде одна: опора дыхания на диафрагму. А различаются манеры только способом открывания рта, формой горла.
        Конечно, в роке или эстраде много горловых эффектов. Но надо понимать, что это именно эпизодические эффекты – а главным приемом должно оставаться брюшное дыхание и умеренный, не на пределе, звук. Мастера не орут! Даже овердрайв хард-рока (в просторечии «хрипоту») грамотные певцы (Ковердейл, Гиллан, Меркьюри…) применяют лишь местами; а если реветь постоянно, то связки надрываются, и в итоге безголосие через несколько лет.
        А по поводу опускания гортани вот что я думаю: если считаешь себя профессионалом, умей и так и эдак. Одной песне подойдет плотное звучание, другой – облегченное. Свобода выбора глубины гортани – это тоже наша техника, поэтому надо уметь предельно ее расширять.
        Вдобавок нужно работать с артикуляцией, преобразовывать полный звук в гласные «а», «о», «у», «и», «е»; согласные тоже произносить четко. Иначе получится как у певицы Смольяниновой – вместо всех гласных постоянное «э».
        И важнейший момент: каждой ноте соответствует свое напряжение диафрагмы – чем выше, тем крепче. То есть мелодию интонирует живот, а не связки. Особенно трудно управлять брюхом при широких скачках… Но – необходимо; иначе звук бедный, со срезанными обертонами – да и фальши не избежать.
        В итоге пение становится чертовски тяжелой работой, сродни атлетизму. После получасового занятия устает всё тело (особенно живот), хочется немедленно рухнуть спать.

        Люблю начинать распевку за мытьем посуды (чтоб время не терять). Когда руки неответственно заняты, это почему-то помогает. Голос сам находит удобную тональность, звук летит свободно. Пою что-нибудь медленное, выстраивая голос, стараясь на высоких и низких нотах избегать зажима. За 15 минут мытья аппарат разогревается, находит нужный прием – дальше можно под гитару отрабатывать конкретные задачи.
        При полной нагрузке вокальный аппарат быстро устаёт – и я переключаюсь на игру. Минут десять пою, потом занимаюсь гитаризмом. Устали руки – снова пою. Очень разумно. Петь при этом приходится сидя. Вообще-то лучше стоять, но если сидеть прямо, не сутулясь, ясно ощущая диафрагму – то сойдет.
        Но всё это я знаю сейчас. А тогда впотьмах блуждал, наощупь. Уроки Николая Иваныча дали лишь предварительную базу.
        И через месяц занятий задумался: кто я? Пою свои песни под гитару. Выходит, я – «автор-исполнитель»…
        Мерзость какая.
        Ведь бард – это что? Полный ноль в вокале, музыке, игре на гитаре. К дилетантам я отношусь как к тараканам, с брезгливым страхом.
        – Но у них хорошие тексты! – ответят мне. Действительно, тексты навороченные, усложненные, заумные – то, что в песне неприемлемо! И стихотворение-то вредно перегружать, а песню подавно.
        Почему же барды так популярны? Да именно потому! Обыватель видит в них «своих», ведь каждый способен лепетать кое-как под три аккорда – а стишки можно и чужие взять, если совсем бездарен…
        Чтоб меня, избави бог, за барда не приняли, я музыку песен предельно усложнял, выдумывал богатые гитарные партии – и главное, занимался вокалом.

 

* * *

 

        Хорошо музицировать можно только от избытка: когда переполняют чувства, силы, желание высказаться. Если сила не плещет через край – тебе отдавать нечего, будет обман. Тем более, когда энергии самому недостаёт.
        Но профессиональный музыкант вынужден тащить себя за шкирку на сцену – неважно: может, не может… Еще хуже студенту. Обязаловка в виде академов, техзачетов и прочей дряни выбивает из души всякую любовь к искусству. Переутомлен сессией – нет, ползи играй, увеличивай ненависть к сцене…
        Что я предлагаю?
        Во-первых, а кого это волнует? Чиновники при искусстве всё равно зад не оторвут, чтоб переделать сложившиеся учебные планы. Им и так удобно! И преподов где взять других? Как правило, это неудавшиеся исполнители – и им обидно, если студент преуспеет…
        А предлагаю я фантастику: индивидуальный подход. Людей искусства вообще не должно быть много, незачем их штамповать, как слесарей или юристов. Из сотни выпускников творческого заведения лишь один чего-то стоит. Вот и нужно найти этого одного – и лично для него выработать педагогику: понять его ритм, его возможности, его предельные нагрузки.
        Ясно, никто этим заниматься не станет.

        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz