сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 33
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 17.08.2017, 18:34

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  Вы здесь  стр.34  стр.35  стр.36  стр.37


Новенькие

        И вот настал сентябрь и первокурсницы!
        Казановой я пока стал узким: глядел лишь на «своих», гитаристок. Домристки-баянистки из поля зрения ускользнули, не говоря уж о девочках других отделов. Но по сравнению с единой и неделимой Леной-2 прогресс колоссальный.
        Поступило их пять – свеженькие, красивые, пока безымянные. По их личикам было видно: застарелыми связями не отягощены. То, что надо!
        Я бросал на них победно-хуановские взоры, но подойти не решался – не только из робости, а и потому, что «чем меньше женщину мы любим…» Правда, тут же всплывало народное продолжение стишка: «…тем больше времени на сон». Если тянуть слишком долго, могу проспать, и их другие пацаны зачалят.
        Как меру соблюсти?
        Где-то в середине сентября я поднялся на верхотуру черной лестницы – где мы обычно рубили румбу. Там сидели две милые девочки с первого курса, я их смутно помнил: они тоже играли в Гала-концерте. Значит, лауреаты в своей возрастной группе. Уже зацепка.
        – Здрасьте, – сказал я. – Можно я тут несколько струн подергаю?
        Позволение вообще-то не требовалось, но я решил, что первым шагом Казановы должен стать именно такой.
        – Ой, привет, – ответила черненькая. – Ты ведь Леша?
        – Вроде того. Я вас помню, круто играли! – соврал я, ибо их игры-то и не слыхал. – А вас как зовут, простите, что-то вылетело…
        – Я Света, – ответила светлая.
        – А я Поля, – и черненькая кокетливо протянула руку. Я ощутил ее пальцы, что показалось мне очень интересным.
        – Фу, достали! – сгримасничала вдруг Поля и хлопнула сборником нот Сора муху на подоконнике. Вышло это младенчески-трогательно.
        – Слушай, а Белова что, совсем крези? – захотела уточнить свою судьбу Света. Видать, оркестр и на нее произвел неизгладимое впечатление.
        – Малость есть.
        Разговор клеился не особо, мешала зажатость новичков: они на первом курсе, я как Казанова вообще в яслях… И всё же это было свершение: я смог поддержать беседу с незнакомыми девчонками! Особенно грело то, что начал первым.
        Вам смешно?
        А для меня в 22 года все девочки были либо давно знакомы (одноклассницы, Лена-2), либо меня с ними свела «неодолимая сила» – как Яковлев вынудил играть ансамблем с Леной-1. Хошь, не хошь – общаться надо. А чтоб по собственной воле, свободно – Поля и Света были в моей жизни первыми.
        Да. Семь лет супружества дали мне огромный (хоть и грустный) опыт: выстраивание долгих отношений, ответственность, смирение, попытки любви в высшем смысле, отстаивание независимости… В этом я стал гораздо взрослее ровесников. Но легкомысленная тусовка осталась для меня непостижимой премудростью.
        Итак, Поля и Света. Что ж, раз уж так вышло, начну донхуанить с них.
        Они так и ходили парочкой, порой даже изображая лесбиянок для прикола. Я не знал, кого выбрать. Да и не хотел выбирать, чтоб не провалиться в кромешный ужас влюбленности. Я ж Казанова, мне нужно всех! Обе бросали на меня любопытные взгляды, обе кокетничали, и пока этого хватало.
        Спустя несколько дней мы снова столкнулись на верхотуре.
        – Леша, а ты правда женат? – спросила Света, у которой Поля сидела на коленях.
        – Уже скорее нет… А что? – добавил я, наклонив голову.
        – Что, что, какие глупые вопросы, – ответила за нее Поля и взглянула на меня очень томно. Я поинтересовался с намеком на их позу:
        – Девушки, вам удобно?
        – Ну, другие ж не предлагают… – отозвалась Поля, глядя на меня укоризненно, и с деланным кряхтением поднялась со Светиных колен. – Леша, а сколько тебе лет?
        – Столько не живут, – загадочно бросил я стандартную фразу.
        – А все-таки?
        – Скоро двадцать три, – сказал я веско, чтоб сразу стало ясно, какой я взрослый и крутой. Девчонки переглянулись, и Света выдала торжествующе, но с досадой:
        – Блин, надо было на пиво спорить!
        – О, на меня делают ставки! Я польщен, – склонил я голову, ликуя, что они говорят обо мне и за глаза. – Кстати, Света, а тебе сколько?
        – Фи, Леша, дамам такие вопросы не задают! – скривила носик Поля, а ее подруга протянула с неясной интонацией:
        – Семна-адцать…
        – А мне сколько, угадай? – предложила вдруг Полина. – Скажешь «десять» – я не обижусь.
        Ничего себе! – подумал я. – Даже в таком возрасте хотят выглядеть моложе! Ну женщины…
        – Ну… пятнадцать, – предположил я наобум.
        – Эх, Леша, как не стыдно обижать девушку! Мне четырнадцать.
        Я понял: она не врет. И обомлел… Моим ученицам в ДК столько! Столько было Бондаренко в финале наших отношений! А это поза-позапрошлая жизнь…
        Почему-то «15» меня бы устроило, но «14» казалось неприлично юным.
        – Впрочем, через полтора месяца будет пятнадцать, – добавила Поля.
        Тут на верхотуру поднялся Женя – сумрачный, весь в черном, тоже первокурсник. Он сел на свой гитарный футляр и вынул из кармана какую-то таблетку.
        – Ой, Жень, от чего это? – участливо спросила Полина. Тот отозвался сурово и таинственно:
        – Кому от чего… – и принял неизвестный медикамент.
        Возникла пауза. А Женя закрыл глаза и улыбнулся джокондовской улыбкой. Затем вновь отворил взор и сообщил:
        – Плачет мальчик в песочнице. Подходит наркоман: «Ты чего плачешь, мальчик?» «Колесико обломалось» «Да, беда… Дам я тебе колесико». Мальчик говорит: «Не надо. Я так, на травке посижу». «Хорошо тебе, ты можешь на травке посидеть…»
        Он вновь закрыл глаза и удалился в нирвану. Девки засмеялись слегка натянуто, а я, признаться, ничего не понял. Как не понимал и фразы Дядюшки Дзена «постучался в двери травы».
        Наркоманская тема была мне совершенно неизвестна. Узнав, что «трава» –  это марихуана, «колесо» –  таблетка особая, «баян» – шприц, а «дороги» – следы от уколов, я горестно задумался: на каком языке я говорю?
        Однако пришлось оторваться от девчонок и идти на музлит. Там рядом со мной сел Серега Павлов. Посреди урока он стал копаться в записной книжке и как бы случайно показал мне некий радужный билетик. На обороте детским почерком было выведено: «Любимому Сереженьке от Полины». И сердце со стрелой.
        Это еще что?!
        После урока мы заглянули с ним на верхотуру, девчонок не оказалось. И пошли вдвоем к метро. После некоторого колебания я начал:
        – Палыч, можно задать тебе нескромный вопрос? У тебя с Полинкой что-то есть?
        – Допустим. А можно мне вопрос: ты же вроде женат?
        – Ну, это только вроде…
        – Обломался ты, Леха. Раньше надо было забивать.
        – А ты когда успел? – искренне изумился я.
        – А мне сначала сказали, что она за мной бегает. А потом уж и я. Она мне сильно понравилась еще на Гала-концерте, потом я узнал, что она учится у Миши, а дальше осталось только, чтоб она поступила…
        Да, они оба по специальности были у Михаила Радюкевича – самого известного питерского гитариста. Значит, еще и это их сближает… Черт…
        – Это хорошо, что конфликт разрешился, а то пришлось бы зубы выбитые считать, – добавил Палыч. Я не стал уточнять, чьи зубы он имел в виду – мои или его.
        Интересно, как это она «за ним бегала», а он об этом не знал? Не срастается что-то… Впрочем, билетик с подписью перевешивает всё, как пистолет Груздева из кинодетектива. Они уже вместе куда-то ходят…
        Боже, какой детсад! Сердечки со стрелой, «раньше надо было забивать», чуть вражду не начал из-за четырнадцатилетней девчонки… Я же дядька, почти разведен, композитор!
        И как же это круто! Я наконец снова живу…

 


Вторая песня

        Ну и хрен с ней. Не собираюсь я на этой Поле циклиться – я же Казанова!
        Только она зачем-то снится каждую ночь…
        Сидеть на верхотуре стало острейшей потребностью, я ежедневно терял там по несколько часов. Нет, порой занимался и гитаризмом – пока никого нет, надо ж чем-то убить время ожидания! Но приходили девки, и гитара становилась ненужной.
        Теперь они кокетничали и с другими, Палыч с Полей официально стали считаться парой, тусовались и прочие всякие – человек по десять набивалось. Почти все (кроме меня) яростно курили, надышался я тогда на годы вперед… В углу обычно сидел демонично-загадочный Женя, теперь еще и с перевернутым крестом.
        Однажды Света вынула гитару и спела печально:

                                Забытой любви забытая боль,
                                        и снова вдали дорога домой…


        Дальше помню отрывками.
        – Это что такое красивое? – спросил я. Она отозвалась:
        – Моё…
        И рассказала, что давно пишет песни, поет в группе, даже участвовала в каком-то конкурсе, но без триумфа. Слушал ее только я. Ее грустная искренность зацепила, Полина в эту ночь мне не привиделась, а завтра (первого октября) я весь вечер писал песню. Вторую в своей жизни. Конечно, под впечатлением от Светы.
        Говорят, «из песни слов не выкинешь» – врут. Я выкидывал упорно. В рифмованном стихе всегда много лишних слов, поэтому я писал верлибром, ужимая смысл до предела. Вышло так:


                                Небо ослепло от слез.
                                В блестящем асфальте тает блеклый твой след.
                                Ты одинока, как забытый ребенок в толпе вокзала…

                                Тот, для кого ты живешь – так далек,
                                память о нем – свет угасшей звезды.
                                Воплем глухонемого скручено хрупкое тело,
                                забывшее ласку любимых рук.

                                Рядом с тобой я иду под своим зонтом.
                                Я не люблю тебя, и ты знаешь, что я счастлив с другой…
                                Двое чужих людей,
                                судорожно отраженных блестящим асфальтом!

                                Тебе безразлично мое спокойное благополучье,
                                и ты не узнаешь, как тщательно прячу я
                                боль отчаянного одиночества!
                                Небо ослепло от слез!


        Музыка получилась тоже непростая, далеко не попса, со сложной гармонией и весьма развитой партией гитары – не бой дворовый, а почти сольная пьеса. Удивительно, но этот навороченный, неквадратный текст мне удалось положить на музыку вполне органично: отсутствие ритма и рифм слух не резало. По крайней мере, мне…
        Уже несколько лет, как я не пел – потому делал это посредственно, как все. Так что пришлось изрядно потрудиться, чтоб зазвучало сносно. Надо ведь еще внимание отщеплять на гитару!
        И на третий день, улучив момент, когда на верхотуре притихнут, я спел свое изделие. Наверно, подействовало: я смолк, и все задумчиво молчали минуту.
        Потом так вышло, что мы с Полиной остались одни. И она сказала:
        – Мне очень нравятся твои глаза. Такие глубокие. Нет, правда! Я при Сереже не хотела говорить.
        Звучало честно, без иронии. Пронзило это чрезвычайно – ведь мою внешность никто никогда не хвалил! Я считал себя серьезным, трудолюбивым, творческим, однако безнадежно невзрачным. И вдруг так…
        Особенно понравилось, что вместо дальнейшего кокетства она спросила серьезно:
        – Как ты думаешь, он меня любит? Говорит, что да, но как-то…
        Я замялся: не хотел подставлять товарища. И ответил:
        – У меня очень высокие требования к этому чувству.
        Она поняла, что я имел в виду. Без слов. Так между нами стало выстраиваться нечто настоящее.

        Через несколько дней Палыч, весь серый, лепетал каменным голосом:
        – Полин, нам надо поговорить, – но она переписывала ноты и не обращала на него внимания. Выяснилось, что пресловутый билетик был уже использованный, никуда они вместе не ходили, и роман их длился недели две…
        А я прошелся с Женей до метро. Там мы стояли больше часа, он непрерывно курил и выговаривался.
        Никакой он не наркоман. И не сатанист. Всё это игра, чтоб заинтриговать и привлечь – кого? Всё ее же, Полину.
        – Она роковая женщина, из-за нее куча мужиков перестрадает, – говорил он, давясь дымом. – И наивную лишь разыгрывает, это маска. Она обставила себя крепостями и ждет принца – но ничего, мы еще посмотрим…
        В глазах пылала страсть, а я еще раз подивился силе малолетней пигалицы.

 


Опять влип

        Постепенно круг зрения расширился на весь первый курс. Там оказались Таня, Вера и вроде другая Вера. Позже я расслышал: нет, Лера.
        – Что это за имя? – недоуменно спросил я Полину.
        – Валерия. Ты что, не знал? А чего это ты ей заинтересовался?
        – Да не, так…
        На день рожденья Поля позвала всю свою новую компанию. Я впервые попал в ее громадную квартиру на Суворовском: комнат штук пять, просторный коридор, кухня больше нашей коммунальной. Жила она там с родителями и бабушкой. Имелась и старшая сестра, но она уже уехала в Израиль.
        Я невольно вспомнил квартиру школьного друга Киселева. Да, в СССР евреев угнетали люто…
        Взрослые куда-то исчезли, оставив богатый стол, и
вечер вышел чудным. Обычно компании разбиваются на группки, которые едва терпят друг друга – а тут мы как-то все вместе были, одной душой. Нет, Женя (в светлом и без креста) периодически уединялся с Полей в коридоре целоваться и выглядел блаженно-счастливым, а Дядюшка Дзен уж неделю как крутил роман со Светкой – но все равно единство не рассыпалось. Я не ревновал (ну так, чуть-чуть), и все мы в тот вечер казались самыми верными друзьями.
        Почти поневоле мне выпала Лера. Надо ж на ком-то внимание акцентировать! Мы вместе кормили куриными ногами Полинкину колли Эрну, смеялись негромко. Она почти не пила, в отличие от прочих. И не курила. Светлые прямые волосы странно сочетались у нее с почти черными глазами.
        К ночи разошлись. Я проводил Леру в метро до «Гостинки», и в длинном изогнутом переходе хрипло играл саксофонист. Народу почти не было, и вышло, что музыка звучала только для нас…
        – Тебе куда? – спросил я.
        – Далеко, в Купчино.
        – А там от метро близко?
        – В том-то и дело, что нет…
        И вышла дрянь.
        Проводить ее хотелось – и нужно было! – но я попрощался и двинул к дому. До сих пор себя ругаю.
        Дело в том, что мама сказала:
        – Пока не вернешься, спать не лягу. Я волнуюсь.
        Не, ну чушь: 23 года, взрослый! Давно пора уж ночами шляться, где захочу… Однако в 17 я бы наплевал на эту просьбу (как все подростки), но сейчас мозги уже включились. Она переутомляется на работе, дома тяжело больной муж – вправе ли я лишать ее сна? И предупредить не могу: мобильников не было, а уличные телефоны почти все разгромлены гопотой. Если вернусь утром, она ж морги будет обзванивать, вместо того чтоб отдохнуть хоть немного!
        Куда ни кинь – оказываюсь говном. Вилочка, блин…  
        Самое обидное, что родители мирно спали, когда я пришел. А ведь – как знать? Проводи я ее – и вся дальнейшая жизнь могла сложиться иначе…
        С Лерой, к счастью, тоже ничего не стряслось: попался автобус, бредший в парк.
        И меня тогда не смутило, что она тоже живет на окраине, а ее имя лишь одной буквой отличается от Лены-1 и Лены-2…
        Через неделю я ехал с ней в бесконечном трамвае №25. Часа полтора о чем-то болтали, я тихое счастье старался не расплескать. В подъезде она улыбнулась очень тепло:
        – Здорово, что ты меня проводил!
        И весь обратный путь ее имя дразнилось на языке: Лерочка…

        Вот те, блин, и Казанова. Вломилась в мою жизнь новая изнуряющая страсть.
        Опыт – сын ошибок трудных. Я старался не навязываться, о чувствах своих молчал, шутил, не грузил – вроде ей нравилось. Я надеялся на добрую беззаботную дружбу – такую, что получилась с Полей – а там, глядишь, в иное перерастет…
        Но внезапно Лера стала меня избегать. Черт ее знает, почему. То ли играла, чтоб привязать покрепче, то ли я ее чем-то напряг, то ли просто разонравился (поначалу в ее глазах определенно что-то лучилось).
        Избегала не всегда, порой вполне мило общались. А потом снова взбрык.
        Ну что ж, вернемся к Казанове, как ни противно… Нельзя циклиться на одной, хоть вся душа к ней тянется! И я временами провожал до метро каких-нибудь других, даже баянистки в мой горизонт попали. А дружба с Полиной вообще всегда балансировала на краю романа.
        Беспричальный берег…
        Я пытался понять: зачем мне нужно постоянно быть влюбленным, не важно в кого? Для полноты жизни, что ли? Яркость ощущений от скуки спасает?
        Пожалуй, да. «Мечтания, страсти» давали топливо для творчества. Многим для этого нужна водка или наркота; я обходился более щадящим средством…


* * *


        В конце ноября 1994-го в Питер приезжал знаменитый гитарный композитор Джон Дюарт, вся местная тусовка встречалась с ним в консе, в большой аудитории. Лера сидела невдалеке, внимания на меня не обращала, а я переживал бондаренковское дежавю.
        Старик британец через плохую переводчицу поведал нам, как писал для великого Сеговии «Английскую сюиту», а тот привередничал, просил переделок. «Я злился, но в итоге стало лучше». Как Сеговия пытался получить в Лондоне водительские права; уж не помню подробностей…
        Затем студент Костя Ильгин сыграл эту самую Сюиту, чтоб гостя порадовать – а тот вдруг завел волынку о других правах, авторских. Мол, играют по всему миру мою музыку, а мне гонораров не переводят. Гады. Костя сидел оплеванный: вышло, что он старику Джону денег должен. Вот прямо сейчас.
        Съехав на финансовую тему, Дюарт на ней так и застрял – и больше часа жаловался, как тяжела и неказиста жизнь английского артиста. Признаться, я надеялся услышать что-нибудь более ценное. Даже в нищей ельцинской России деньги не стали для нас единственным смыслом жизни…
        Прибыл тогда целый гитарный десант: Дюарт, немец Вайгель и гречанка Антигони Гони. Пожилой немец сыграл в Капелле невыносимо нудный концерт, а затем дал очень толковый мастер-класс, где напирал на оркестровку гитарного звучания: сменой тембров можно великолепно обогащать музыку.
        Мастер-класс Антигони был никакой, но ее концерт всем понравился. Несмотря на молодость и красоту, играла она круто. Половина наших парней долго еще повторяла ее имя.

        В конце декабря случилось важное: я начал жить один.
        За несколько лет до того отцу досталась квартира его умершего дяди, в Купчино (Леркин район…) И теперь удалось обменяться: купчинские метры плюс одна из коммунальных комнат дали двухкомнатную у метро «Лесная». Там, куда я дошел в своем «первом сверхдальнем», грустя о Бондаренко летом после шестого класса…
        Родители уехали, а я остался в первой комнате – той самой, куда въехал в 10 лет. Круг замкнулся. Можно было взять и трехкомнатную, отдав всё, но я предпочел начать собственную жизнь.
        Долго в моей комнате клубился бардак. От переезда осталось всё не шибко нужное – скажем, подстолье было забито литературными журналами, которые в конце перестройки тоннами печатали запрещенную ранее антисоветскую муть. Время показало, что действительно муть: большинство тех шедевров никакой ценности не представляет и прочно забыто.
       
Бардак я не разбирал принципиально. Он отвечал моей душевной нескладухе.
        Да и некогда было. Кроме страданий по девочкам и учебной программы я сочинял крупную и мрачную гитарную пьесу – Чакону. Это тема и вариации на ее гармоническую последовательность (или «на цифрованный бас»). У всех на слуху Чакона баховская, она задала планку; хотелось соответствовать.
        Писал я классично, в полифоническом стиле, однако с современными, почти атональными вставками. Не модности ради, а так полнее выражался мой внутренний раздрай.
        Тут совпало еще вот что: у меня стала разрушаться большая родинка на шее, и дерматолог сказал:
        – Пятьдесят процентов, что она доброкачественная.
        Хм… Значит, 50%, что рак? Спасибо, конечно, на добром слове…
        В предсмертном ощущении Чакона и рождалась. Ее сумрачный характер не выдуман, я жил так. Потому и пьеса получилась достаточно глубокой. И крупной, минут на пятнадцать.
        Вскоре я дал ее ноты Косте Ильгину (он учился тогда в консе, а сейчас давно уже в ней преподает). Меня впечатлило, как он исполнительски осилил «Ноктюрнал» Бриттена – тоже дико длинный и сложный – и я понял: справится.
        Костя позвонил на следующий день:
        – Я должен это играть!
        Чакону я посвятил ему. И он действительно сыграл ее на своем сольнике 5 ноября 1995-го. Народ слушал чутко, увлеченно; однако в репертуаре Костя ее не сохранил. Ну и ну... Учить наизусть пятнадцатиминутное полотно – чтоб исполнить один раз?! Вот трудолюбие…
        То был первый вариант Чаконы. Он не вполне меня устроил, и последовали еще две редакции. Третью я считаю наиболее удачной; есть и ее версия для трио.

 


 


Первый сольник

        Близился и мой концерт.
        Один известный в городе педагог услышал меня на конкурсе и предложил организовать мое авторское отделение – то есть полконцерта, до антракта. Звали его Александр Николаевич Князев. Столь торжественно именую потому, что он чуть не единственный в жизни, кто мне бескорыстно помог! Хрен бы я без него сцену пробил… Кстати, для зрителей вход был платный, но я не получал ничего (сольники я играл еще не раз). Вроде как всю прибыль съедала аренда зала.
        Концерты в Клубе гитаристов шли плотно, так что меня удалось поставить лишь на 26 февраля 1995-го. Что ж, зато есть время на подготовку!
        Тяжко это – готовить сорокаминутную программу… Занимался я часов по 5-6, но не в этом проблема. Сложнее всего не заболтать пьесы бесконечными повторами и руки не переиграть. Потому оттачивал я небольшими кусочками, а каждые полчаса старался прерываться, чтоб прочувствовать состояние рук. Если увлечешься и накопишь утомление, мышцы могут вообще атрофироваться…
        А Князев не только заделал концерт, но и предложил себя как исполнителя – сольно и в дуэте со мной. Я ездил к нему репетировать, дело двигалось; но у него стряслась какая-то беда, и выступить он не смог. Пришлось мне одному отдуваться.
        Но не совсем одному. Концерт для гитары с оркестром-то я закончил! Оркестр, ясно, отпадает; где найти пианиста?
        Я отвез ноты Лене-жене (мы порой встречались: семилетнюю связь одним взмахом не отсечь. Новое счастье у обоих не клеилось, и поневоле рождалась надежда: вдруг со старым не всё безнадежно?). Ей понравилось, но не была она уверена в своем пианизме – и предложила:
        – Давай я буду запасным вариантом?
        Ну да. Что в жизни, что на сцене – друг для дружки мы запасной вариант… А раз так тухло в жизни, то и в концерте на нее рассчитывать опасно.
        Я показал Концерт Буриковой, своей преподше по ОКФ. Ей вроде тоже понравилось. Тогда я обнаглел:
        – А вы не могли бы сыграть его со мной?
        – Ну, у меня-то времени нет, но я спрошу ребят.
        Не наврала! И свела меня с Денисом Ивановым, не помню с какого курса. Парень оказался толковый, за 3-4 репетиции мы с ним форму слепили. Только гитарка моя слабая тонула в рояльной звучности, как ни форсировал я звук…
        Партию ф-но я сумел сделать вполне удобной, хоть никогда на нем толком не играл. Побаивался, что навалял, но пианисты одобрили.
        И еще для концерта сочинились две новые пьесы. Одна – вальс «Валерия», ее портрет. Название второй отражает мое тогдашнее состояние: «Свет заблудившегося счастья». Казалось: счастье – вот оно, рядом ходит где-то, но никак не может меня найти…

   

        Главная радость: Лера пришла слушать!
        Князев, хоть не играл, но вел концерт. Представил меня пышно, даже чересчур (отлично, пусть она узнает!) – и объявил первую пьесу:
        – Вальс «Валерия».
        Так я перед всеми признался ей в любви! Не знаю, что ощутила она, но оскорбилась вряд ли, поскольку в конце тоже подошла меня поздравить и улыбалась как-то по-новому…
        Сказочное чувство, скажу я вам – играть для любимой!
        Есть магнитофонная запись, грязная и шумная – но на ней я ощущаю атмосферу зала, где сидела любовь моя. Звук будто искрится! Скорее всего, слышу это лишь я один.

 


        Второе отделение работали знаменитые «дети Хоревы»: Леша и Катя – всевозможные лауреаты, ровесники Лерки и Полины. Катя на гитарных тусовках иногда строила мне глазки, с Лешей контакта не было. Играли они всегда технично, слаженно, профессионально – но как-то без эмоций. Не трогали.
        Палыч слушал лишь мое отделение, а с них ушел. Вот это тронуло…

        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz