сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 31
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 25.06.2017, 13:25

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  Вы здесь  стр.32  стр.33


О личном
 

        А вот и Лена-2.
        Она очутилась тогда в центре моей жизни. Сквозь гитарный рост и композиторские потуги всегда просвечивали ее глаза – хоть подолгу видеть ее я мог только на оркестре. Затылок пушистый, фиолетовая кофта крупной вязки, почти как кольчуга; иногда в профиль повернется – и меня волна окатывает… Я полюбил ОРНИ!
        Причина страсти банальна: она в училище оказалась единственной знакомой. И даже с некоторым общим прошлым, хоть и абсолютно невинным в интимном плане. И сама ко мне подошла, внимание обратила…
        Я ходил с кольцом, не скрывал. Все знали, что чиканутый Кофанов с первого курса женат. Воспитание я имел советское, правильное, так что измену жене считал невозможной. И потому сам для себя не мог решить – чего же я, черт возьми, хочу???
        Так что сразу скажу: у нас с ней «ничего не было».
        Но вот у меня к ней


        Порой я не видел ее неделями, руки опускались. Даже сочинял через силу. Отношения с женой давно превратились в почти непрерывную ругань; я понял, что и раньше вместо любви мерцала лишь иллюзия. А выхода не видел. Допустим, я нарушу свои принципы насчет нерушимости брака; допустим, Лена-2 меня не отвергнет. А дальше? Вдруг это тоже иллюзия? Вдруг спустя пару лет я упрусь в такой же тупик?
        Но иногда удавалось проводить ее до вокзала, порой даже наедине. (Она, как и жена, жила в пригороде. Это совпадение добавочно настораживало.) Говорили об абстрактном, а я упивался счастливыми мгновениями близости…
        Чувствуя себя гадом. И опасаясь, что кто-то увидит и донесет супруге – которая считала изменой не только невинное провожание, но даже передачу билетика в транспорте, если об этом попросил человек противоположного пола! Надо сцепить зубы и отвернуться!
        Не шучу…
        Однажды я дал Лене-2 тетрадку, куда переписал главу «Расставание», о Бондаренко (вы уже читали ее, в исправленном виде). К главе добавил следующее:

        И так далее в том же духе. Сие было одной из последних попыток описать свои древние переживания. Разумеется, с профессионально-художественной точки зрения оно не выдерживает критики, или, говоря по-русски, все это чихня. Но зато предельно искренне, чем и горжусь.
        Я вообще искренность ценю весьма высоко. Во-первых, всё тайное становится явным. Во-вторых: зачем давать себе труд врать, если без этого можно обойтись?
        Подобным образом рассуждая, я ничтоже сумняшеся записал в дневнике, что в моей жизни возникла некая Лена-2 ; хотя прекрасно знал, что жена моя Елена имеет обыкновение этот дневник почитывать. Естественно, однажды был поставлен перед фактом, что она всё знает (хоть и знать-то, в сущности, нечего).
        Ну и что? Ей-богу, это даже забавно.
        Однажды я поймал себя на ощущении, что не воспринимаю собственную жизнь всерьез. Для меня это такое же развлечение, как посмотреть фильм или книжечку почитать, разве что эмоции чуть ярче. Интересно посмотреть иногда кино про любовь? Так разве ж не интересней прокрутить такое же кино как бы в реальности? (Именно «как бы»; настоящая реальность, то место, где ощущаешь себя всерьез – где-то не здесь).
        Почти в полную силу кипели страсти именно тогда, в бондаренковскую эпоху. Это самое расставание, промежду прочим, происходило после шестого класса, в 12 лет. Пацан! А ничего, до сих пор помнится.
        Юлька, зараза, мурыжила меня еще аж два года. После лета были месяца два или три головокружительного счастья, мы почти всегда были вместе. Потом я ей, видно, наскучил, и она мне «изменила». Был черный день, когда она шла рядышком с другим, а я плелся сзади в толпе одноклассников, давясь слезами и соплями.
        Ей, наверно, мало было, чтоб я ходил за ней, млел и вздыхал (как теперь за Леной-2); хотела чего покрепче. Вспомните, как она из кожи лезла в день расставания: и за башенку меня заводила, и дома всякие намеки – но я был та-акой скромный мальчик, это что-то…
        Короче, она на меня наклала; я же был влюблен, как никогда позже. И два года (!) продолжалось черт знает что; причем она, такая нехорошая, видя, что я устал и того гляди отступлюсь, всякий раз подбрасывала мне топлива: то попросит списать на контрольной, то за шарф дернет, проходя – и у меня опять какие-то надежды, мечтания, страсти… Я ж ведь и тогда ничего так был, в классе персона заметная. Мое внимание ей было не нужно, но небесполезно.
        Это так надоело (хоть я сам того не сознавал), что за двадцать дней всё это кончилось. Мы поехали в лагерь полоть турнепс, а она не поехала. Погоревав, я быстренько влюбился в другую.
        Началась чехарда. Другая длилась год (ведя себя примерно так же), однако за это время я успел понемножку влюбиться еще в трех своих дуэтш по музыке: Мировую (девчонку лет десяти), Лену-2 и Лену-1. Последняя оказалась устойчивее всех, и я на ней спустя три года женился.
        И была она у меня единственной и неповторимой года, наверно, четыре. Были год или два настоящего счастья. А потом…
        Ни с того ни с сего вспомнилась Бондаренко. Через пять лет разлуки меня вдруг стало к ней тянуть. Я начал вспоминать, записывать, ходить по городу, всматриваясь в лица; даже звонил в ее бывший дом и пытался спросить, где она сейчас, только мне ничего не ответили.
        Мечталось так: она тоскует, помня силу и чистоту моего к ней чувства, испытав всю мерзость жизни. Мы встретимся, она бросится в мои объятия и рыдая поведает, что не могла без меня жить… и т.д.
        Но однажды я узнал (не вполне достоверно) о ее нынешней профессии: … фотомодель. М-да, Алексей Николаевич, б... – она и есть б...… Признаться, это охладило весьма и весьма.
        А тут я как раз поступил в училище и пришел первый раз на оркестр. Ко мне подошла красивая девчонка в коричневой куртке:
        – Ты Кофанов? Узнаёшь?
        Тут я и растаял… С этой секунды и думать забыл о Бондаренко. В разлуках мучений одиночества, во встречах страданий от ее равнодушия ко мне и улыбок всяческим тубистам, Трофимовым, Славикам…
        Итак, теперь у меня очередная единственная и неповторимая. До тошноты знакомая картина: демонстративно игнорирует меня, не забывая заострять внимание окружающих на том, как я за ней послушно бегаю – это выходит, возможно, даже непроизвольно. Оно и понятно: если кто-то позволяет вытирать о себя ноги – как этим не воспользоваться?
        Оно так, да я уж другой. Мне просто очень нравится быть влюбленным, я даже особый род удовольствия получаю от унижений: бегать за ней, как кретин-первоклассник, выставляться посмешищем перед всем народным отделом… Я уже говорил, что воспринимаю собственную жизнь как спектакль. Люди получают удовольствие от искусства, сопереживая героям; я сопереживаю сам себе.
        Зачем я всё это пишу? А интересно посмотреть на реакцию прочитавших. Если я еще ниже упаду в их глазах (хотя куда уж ниже?) и потеряю даже то крошечное удовольствие от общения с ними – значит, не судьба. Хрен с ним.
        Кроме всего прочего, есть потребность выговориться.
        Если же мою просьбу не выполнят, и тетрадка эта станет достоянием посторонних – тоже не беда. Мне столько раз плевали в душу, равняли с говном, что я уже не воспринимаю этого и не пачкаюсь.

        Меня давно занимает вопрос.
        Я, черт возьми, большой и интересный человек. Я одарен во всех видах искусства, вообще очень талантлив и прекрасен; я просто замечательный человек и обладаю массой достоинств, из которых особенно выделяется скромность.
        Почему же, черт побери, меня никто никогда не любил и не был даже влюблен?? Потому что я пятнист, сутул и заикаюсь? Только-то?
        Никто не любил меня таким, какой я есть, без прикрас и кривляний. Я зарекся: если женюсь когда-нибудь снова, то лишь когда буду уверен, что любят меня, а не мое отношение к ним и пользу, которую я могу принести. Потому-то и не хочу впредь перед теми, кто мне дорог, пытаться выглядеть не таким, каков я есть на самом деле.
        Ну да ладно. Пора заниматься симфониеттой. Если у кого-то хватило терпения дочитать до конца, спасибо за внимание.


        Вот такой идиотский текст я ей подсунул. Такие тараканы копошились в моей голове. Выглядел я, бесспорно, козлом – и частично оправдывает меня лишь то, что было мне очень хреново. За бравадой и цинизмом таилось отчаяние.
        Нет, не от безответной страсти к Лене-2, а от ощущения, что вся жизнь летит под откос. Прожив 22 года, ни разу не ощутить себя любимым – это катастрофа. В сорок ты занят гораздо более важными вещами, но в двадцать важнее полового самоутверждения нет ничего.
        Кстати, прочитав, она практически никак не изменила своего поведения. Я был ей вполне безразличен.
        Достал я ее за год своим вниманием очень крепко – хоть, кажется, она ничем этого не провоцировала. Просто подвернулась, когда мне позарез требовался клин для вышибания супружеской боли.


 


Снова религия

        От этих терзаний и раздумий на душе стало паскудно. Я чувствовал внутри себя содержимое гнилого ореха: грязная труха. Ничто не давало радости бытия – ни чувства, ни творчество, ни учеба. Недели за неделями.
        И я вновь задумался о христианстве.
        Читал книги, вникал в догматику. Крепко зацепило понятие «богоподобное бесстрастие» – вот то, что нужно! Страсти так замучили, что я мечтал любым путем от них избавиться. Просто покоя жаждал.
        Я решил креститься. Стать частью Церкви. Может быть, там меня научат правильно молиться и избавлять себя от страданий?
        Поступая в училище, я тоже надеялся, что научат…

        В церкви Смоленского кладбища служил знакомый священник, отец Александр. Раньше он преподавал в вузе что-то техническое, но сан оказался гораздо полезнее: он почти тотчас купил иномарку. Не новую, но всё же… Доценты жались от зарплаты до зарплаты.
        Конечно, он с негодованием отверг бы меркантильный мотив. Конечно, он был исключительно духовной жаждою томим.
        Главная достопримечательность Смоленского кладбища – часовня Ксении Петербургской. Верующие текли туда рекой, выпрашивая каждый своё: чтоб пенсию повысили, экзамен сдать, замуж выйти… Святая играла роль местной языческой богини, вроде Артемиды. Жаждущие чуда тащили приношения в разных видах (от печенек до валюты в конверте), всё это попадало к священникам. Отец Александр говорил елейно:
        – Ксенюшка нас кормит…
        Он готовил меня к крещению. Подарил книгу «Троицкий патерик» (жития святых Троице-Сергиевой лавры). Я читал ее с чувством – и вдруг наткнулся на одну славную биографию. Отец семейства, единственный кормилец, ночью тайно ушел в монахи. Шкуру… то есть душу свою бессмертную спасал – а близких обрек на голодную смерть. Божественно.
        – Господь не попустил бы их смерти, – объяснил о. Александр. – Наверняка нашелся какой-то выход.
        Может быть. Однако «Патерик» об этом молчит, судьба брошенной семьи его ничуть не волнует.
        Хм…
        Ну ладно, может, вправду не попустил…
        18 января 1994 года я крестился. В дневнике записал так: «Дело было в Смоленской церкви. Крестил о. Богдан (мерзоватый мужичишка). Стоит это удовольствие 5 тысяч (с сегодняшнего дня. Раньше было 3). Ничего особенного не ощутил. Говорят, стал безгрешен – но что-то легче не стало».
        Через день я съездил туда причаститься. «Плоть Моя, кровь Моя» – всем этим я проникся, к одной на всех святой ложечке отнесся без предубеждения (хотя и о. Александр советовал не подходить сразу после кого-то особо больного на вид – пускай другие оближут). Однако вновь не ощутил ничего, кроме легчайшего алкогольного опьянения.
        Но может, я настолько погряз во грехе, стал настолько бесчувственным, что и Таинство не проняло? Может быть… Всё-таки я считал эту новость для себя праздником, началом обновления – и к слову сообщил об этом Лене-2. Она ответила:
        – Поздравляю вас, Леша, со вступлением в новую партию.
        Была у нее манера временами называть меня на «вы»…

        Тем не менее, я завел привычку молиться – при начале любого дела, после еды, на ночь и утром. Вскоре послееденная отпала, потому что неизменно хотелось сказать:
        – Благодарю Тя, Христе Боже наш, яко насытил мя земных Твоих благ – но можно бы и побольше.
        Так читать не годилось, и в результате остались только утренняя и вечерняя, где в тексте ничего не ломало, я сам бы так попросил. Тексты взял канонические, из Молитвослова – но возможно, что-то немного переиначил. Вот утренняя:
        – К тебе, Владыко Человеколюбче, от сна восстав прибегаю, и на дела твои подвизаюсь милосердием твоим, и молюся тебе: помоги мне на всякое время во всякой вещи, и избави мя от всякия мирския злыя вещи и дьявольского поспешения, и спаси мя и введи в Царство твое вечное.
        И вечерняя:
        – Господи Боже наш, еже согреших во дни сем словом, делом и помышлением – яко благ и человеколюбец, прости ми, мирен сон и безмятежен даруй, ангела твоего хранителя пошли, соблюдающа и покрывающа ми от всякого зла – яко ты еси хранитель душам и телесем нашим, на тебя все упование мое, и тебе славу воссылаю, Отцу и Сыну и Святому Духу. Аминь.
        Хорошие тексты. Единственно, о Троице я не мог говорить с полной искренностью, поскольку ее существование для меня – лишь гипотеза, к тому же совершенно ненужная. Но в оригинале есть – и я проговаривал этого «Отца и Сына» быстренько, не особо вдумываясь. Без них художественная форма хромает.
        К текстам придумалось дополнение:
        – Я молодой, здоровый, красивый и сильный. У меня всё хорошо; всё, что происходит – ведет к моему благу.
        Это, конечно, не молитва вроде: я здесь никого ни о чем не прошу. Это самовнушение. Но по сути дела: разве любая молитва – не самовнушение? Даже если ее слышит Некто (в чем я не уверен) – на тебя-то самого текст тоже воздействует!
        Вдобавок я придумал еще одну собственную – на уход из дома:
        – Господи, помоги мне вернуться домой невредимым, – это после того, как четверо бухих джентльменов пытались отобрать мою гитару и расфигачили сапогом губу. Вскоре я понял, что эта молитва гораздо глубже, чем кажется. Ведь смотря что понимать под домом и невредимостью
        Еще одна молитва такая получилась:
        – Господи, благослови меня благо словить…
        Но эту отменил. Также проговаривал:
        – Господи, помилуй меня грешного, – когда бывало хреново в душе. Я смутно чувствовал, что сам неправ в чем-то, или, по-ихнему, «грешен». Хреново бывало часто, поэтому молитва эта получалась у меня регулярно.
        Молясь таким образом, я силился вообразить Адресата – солнце некое. На мгновение это удавалось, но тотчас же сияние подергивалось пленкой, потом вовсе тускнело, и вылезали на него даже зубастые хари из фантастического триллера. Может, бесы мешали; может, недолжное дело – пытаться увидеть Бога, а может, просто не удавалось сконцентрироваться. Я мечтал когда-нибудь все же собраться, поднапрячься – и удержать ясное солнце перед внутренним взглядом – но досуга недоставало.
        А с годами всё чаще накатывали сомнения: что это за Троица, кто ее выдумал и зачем? Тем ли был Иисус, за кого его выдают? Не выдумана ли церковная иерархия исключительно чтоб бабло хапать? Очень уж резал глаз контраст между брюхами и иномарами попов – и нищетой паствы…

 

 

Гитарные новости

        До училища мы с Леной пытались частно преподавать – ну, вы помните: объявы, незвонки, скандал ревности… Я комплексовал: с какой стати мне кого-то учить? У меня ведь даже нет педагогического диплома! Вот поступлю, закончу, тогда получу право.
        И вдруг выяснилось, что мои однокурсники вовсю работают в музыкалках, причем кто-то из них начал даже до поступления!
        Нужда в деньгах никуда не делась, и я посреди учебного года, в ноябре устроился в ДК Первой пятилетки. Его красивое сталинское здание возле Театральной площади потом снесли ради кошмарно-уродливой Второй сцены Мариинки…
        Около месяца у меня был всего один ученик, по имени Илья Жевняк. Как мы ним мучились! Десятилетний пацан слуха практически не имел, его крошечная гитарка годилась только в печь, и играть он абсолютно не хотел: родители заставили. Паренек неглупый, но не получалось у него просто ничего. Пальцы не слушались, из нот он усвоил только си на средней линейке…
        – Как препод я бездарен, – думалось без особой грусти, поскольку этим заниматься я вовсе не хотел. Однако постепенно добавлялись новые ученики – и с ними дело двинулось. Уже весной мои на зачете сыграли лучше всех прочих первокурсников; директор ДК вызвал меня и сообщил:
        – Алексей Николаевич, мы в вас заинтересованы!
        Зарплату, однако, не поднял… За урок мне платили 450 рублей.
        Но сейчас, имея многолетний опыт преподавания, я понимаю, что работал тогда отвратно. Главное: мне самому было скучно! А когда учителю скучно, ученику и подавно.
        Мальчики-девочки ковыряли что-то с листа, а я героически боролся со сном. Время ползло. Жалко его было до крайности: я мог бы писать музыку или точить собственный гитаризм! Получалось: ради заработка (причем копеечного) ставлю крест на своем развитии. Обидно, знаете ли…
        В общем, не любил я преподавать. Однако с голодухи зимой устроился еще и в Лицей искусств «Санкт-Петербург», в Красносельском окраинном районе (где с женой жил). Но там насмерть задушила никому не нужная отчетность (заполнение журнала отнимало больше времени, чем сами уроки) и падавшие на голову техзачеты. Только начинаешь отрабатывать с учеником интересную пьесу – бросай всё и заставляй его зубрить гаммы…
        Полугода мне хватило выше крыши, продлевать контракт я не стал. ДК же так не докапывался, и я просидел там несколько лет.

        Я уже смирился, что фанерная «Кремона» останется пределом мечтаний. Буду чудеса творить, выжимать из нее то, на что она неспособна… Но в октябре ТСШ сказал:
        – Мне тут звонил мастер Юра Карев. Он сделал новую гитару и готов ее продать за 180 тысяч – заметь, в рассрочку на полгода! Съезди к нему, вот адрес.
        – А позвонить, договориться?
        – У него нет телефона.
        Родители поддержали:
        – Раз уж ты учишься, инструмент тебе нужен. Деньгами поможем.
        И я рванул в Понтонный – поселок за городом, полчаса на электричке. Дом оказался банальной девятиэтажкой, хоть вокруг и избушек хватало. Но мастера дома не было, только жена и сын…
        – А когда он будет? – спросил я уныло. Жена ответила:
        – Обещал в течение часа. Вы подождите. Хотите – вот гитара.
        Я взял ее в руки – ореховую, с резной головой и резным же окончанием накладки грифа над розеткой1. Сел играть. А сам осматривал святилище, где гитары рождаются.
        Обычная квартирка, из экзотики лишь верстак и несколько досок ценного дерева. Никаких развешанных под потолком дек, таинственно звенящих от сквозняка, никаких реторт с секретным лаком, всё прозаично…
        Так и не дождался я хозяина. Оставил свой телефон – и пришлось ехать в этот медвежий угол вторично. Теперь с результатом.
        ТСШ долго вертел ее и щипал, потом не поленился сходить на вахту и взять ключ от зала. Там, на сцене, я играл поочередно на ней, на каревской же гитаре однокурсника Муждабы и на «михайлове»2 препода. Моя звучала хуже всех… ТСШ подытожил:
        – М-да… Ну понятно, с рассрочкой на полгода… Ты ее возьми, а денег не плати!
        Остроумный.
        Что делать? Всё равно она была несравненно лучше «Кремоны», а иного не предвиделось… Я взял. И затем каждый месяц возил в пригород отнятую от еды часть суммы.

____________________

1  Много позже я сфотографировал ее и поместил на обложку своей «Книги о гитаре».
2  В. Михайлов считался лучшим гитарным мастером Ленинграда.

 

 

Инсульт

        А дальше случилась настоящая беда.
        Мой отец поддался искушению. Некто Топоров предложил ему устроить персональную выставку за границей. Сперва речь шла об Италии, затем возникли США.
        Поездке мешала целая вереница препятствий – от проблем с визами до землетрясения в Калифорнии прямо накануне вылета. Папа видел, что это Божьи знаки: откажись! Но его несло…
        – Ты русский православный патриот! – говорила мама. – Зачем тебе эта заграница?
        – Хочу познакомить иностранцев с русским искусством, с настоящей духовностью, – отвечал отец.
        – Да тщеславию ты поддался, свою персону хочешь показать!
        Папа не спорил, ибо такой мотив, конечно, тоже имелся. Но и не отступал.
        В том году ему исполнилось 50, и две юбилейные выставки уже прошли: в Питере (музей Достоевского) и на его малой родине, в Нижнем Новгороде. В Нижнем об этом писали все газеты, телесюжеты вышли – вроде для самоутверждения достаточно. Но он много лет был востребован лишь как книжный иллюстратор, а тут вдруг людям интересно его собственное творчество, да еще и всемирный масштаб… Трудно устоять.
        Он улетел. И месяц жил в Лос-Анджелесе. Организовал менеджер так: выставка в зале при местной православной церкви (на Аргайл Аве) шла два дня, без рекламы – так что явился туда лишь десяток эмигрантов, почти ничего не купили. Ночевал папа в классе при церкви, утром дети приходили туда заниматься. Денег не было. Обещанных встреч с галерейщиками Топоров не устроил. В общем – кинул.

    


        Вот кусочек из отцовского дневника:
        27 января. Итак – туалета, раковины, душевой в моем «классе» нет. В этом помещении проходят занятия. Все жители прихода говорят по-русски, их 13 человек. Видимо, беженцы из России.
        Посоветовали двери держать взаперти: ночью «черные» могут вломиться. Закрыли на крючок.
        Зашли в Sizzle – буфет, где раз заплатил, и можно есть сколько живот твой выдержит.
        Возвращался в 8 – народу на улицах почти нет. На улице Hollywood шатаются странные личности. Мой внешний вид: серый пиджак, черные брюки и рубашка, бежевый пуловер. И вот такой прилично одетый привлекает внимание. Другие одеты в джинсы, куртки, лохматые, длинноволосые.
        Негр один махал руками в невменяемом состоянии, в мою сторону ринулся было. Я отпрянул. А потом шел по своей улочке тихой, полутемной и без людей. Непривычно. И мне сказали, что здесь после 6 уже ходить опасно, народ растворяется. Ходят одни подозрительные или русские и полицейские.
        30 января. Здесь быстро темнеет вечером. Но быстро и светает. Сейчас 6.40, сижу за столом, без света, пишу. Какая-то птичка громко чирикнула несколько раз и затихла. Никаких звуков не доносится до моей комнатенки. Выхожу на улицу. Прохладно. Пахнет зеленью, свежестью. Птицы вяло переговариваются, посвистывают, кукуют вроде нашей кукушки, но негромко.
        Дворик весь в асфальте, это называется parking – машины ставят здесь. Приезжают в храм бабки, или их привозят, помолились, сели в машину и домой.
        Асфальтная площадка переходит в бетонированный бордюр величиной с метр, а далее круча земли, зелень, пальмы, какие-то деревья утопают в красных цветах. Ярко и торжественно и нарядно. А выше идут дома, потом пальмы, густые зеленые деревья, а еще дальше залысины гор, там не живут. Сходить бы туда!
        В противоположную сторону – спуск. Бетонированная лесенка, ведущая к туалету среди построек, выход налево, русский зал, где сейчас моя выставка, постройки для прихожан, прачечная. Снова лесенка, по которой можно попасть на кухню. «У нас тут всё общее, что на виду, а в холодильнике у каждого свой пакет». Газовая плита загорается без спичек: открываешь конфорку, газ зашумел, и само собой вспыхивает пламя. В первый день я опростоволосился, спрашивая спички.
        – Запомните навсегда, вы не в Советском Союзе! – сказал мне назидательно и ворчливо человек лет 57.
        Да, здесь все не так – например, вода в унитазе, наполовину заполняющая его. Я подумал – засорился, как у нас. Пошел искать другой – стоят два, оба заполненные, но вода прозрачная. И я сообразил: наверно, так надо. Сделал дело. Нажал ручку, в унитаз с краев потекла бурно вода. Караул, сейчас все это поднимется и через край потечет на пол! Но нет. Вода, образовав воронку, с громким рыканьем унося все за собой, вдруг исчезла. И тихо наполнила чистой водой до прежнего уровня. Иногда унитаз наполняется синей водой. Как сегодня.
        31 января. Поднимаюсь. Светло. Голоса слышны человеческие на улице. А птицы все-таки здесь лениво поют, нерадостно, тихо, слабо; не то, что у нас. Наши птицы поют неистово, заядло, слаженно, громко, долго, радостно. Вспоминаю нашу дачную пичугу, которая старательно каждое утро выговаривала приветствие «Здр-авствуй-те, ну здр-авствуйте». А кукушка что стоит! Не говорю про соловьев…
        Съел яблоко, апельсин, попил чаю. И в город, первый раз самостоятельно.
        Пошел искать почту. Светло, солнечно, прохладно. Нашел, теперь надо купить марок. Окошечко 1-е закрыто, надпись: обращайтесь в соседнее. Там та же надпись, и так далее до окна, в которое выстроилась большая очередь, как у нас в России. Стоят с пакетами, свертками, коробками – значит, посылают бандероли. А где мне купить марки? Озираюсь. Робею. Готова фраза по-английски, но не к кому обратиться. Ходят озабоченные люди, в основном черные, обратился один ко мне что-то насчет марок.
        – I am bed understand English, – ответил я.
        Стал наблюдать. Один дяденька подошел к автомату, вынул доллары и один сначала, потом второй сунул в узкую щель, куда их засосало и выдало марки. У этого автомата стоит цена на марках мне непонятная и неподходящая: 2.70, 5.90, 4.30.
        Ищу другой. В уголке обнаружил, здесь цены не выставлены. Но как пользоваться? Стою, жду, чтобы кто-то это сделал. Подходит гражданин, уверенно сует доллар, а из другой маленькой щелочки к нему плавно вышли 3 марки и звякнула монета. Подхожу я. Сую доллар, щель слегка засосала его и назад выплюнула. Сую другой стороной – снова мне плевок. Еще несколько раз вертел, совал и так и эдак, благо никого не было; щель с первоначальной терпеливостью мне его выплевывала. Так я марок не получил. Огорчился. Ушел.
        Надо теперь дойти до русского книжного магазина «Terek», может, бизнес сделаю своими картинками, подборками по Петербургу. Около часа шел по Sunset, нашел. Русская речь. Но люди нерусские. Как мне сказали – иранец хозяин, и женщина черная. Но речь их русская, нормальная.
        Предлагаю свой товар. «Нет, это не пойдет». И я назад, по Hollywood – не центральная часть, магазинов нет, народу мало, звездочек на асфальте нет. Вижу кусок пустующей земли и надпись «For sale» – на продажу. Можно купить и строиться. Иметь свой дом в центре Лос-Анджелеса. Нет, не надо, домой хочу, в Питер, в Россию. Мы сами должны так же хорошо и опрятно обустроить свою землю – и жить, и радоваться.


        Но – парадоксально! – вернулся он очень довольный. Никому он там был не нужен, прибыли привез пять долларов, однако почему-то считал, что в Америке можно зацепиться и жить на два дома – здесь и там. По дороге из аэропорта с одичалым ужасом смотрел на питерскую грязь и разруху; отвык от такого за месяц…
        Напомню: у нас был пик ельцинского обнищания, а Штаты как раз начали бурно подыматься за наш счет. Вот и контраст.
        И мой отец, русский православный патриот, поддался искушению сытости. Весь вечер, счастливый, излагал планы переезда. Предлагал даже участок садовый продать и купить машину, чтоб учиться водить: без этого там никак…
        Видимо, Богу такая метаморфоза была неугодна.
        К ночи я вернулся в свой брачный пригород, а завтра узнал новость. Папа поехал в мастерскую, но прямо на нашей лестнице упал – и лежал неподвижно, пока соседка не позвонила в дверь.
        Инсульт. Кровоизлияние в мозг.
        Это случилось 22 февраля 1994 года.
        Его отвезли в Мариинскую больницу. Там не было даже аспирина, всё пришлось покупать нам; за два дня улетело 150 тысяч. Таких безумных деньжищ своих не было, но отовсюду надавали в долг.
        На четвертый день отца выперли из реанимации: нет мест. Вся правая сторона тела у него отнялась, говорить он не мог: губы не артикулировали. В глазах явственно читались мысли, я давал ему листочек, чтобы он написал их левой рукой – но и это не получалось. Он забыл буквы…
        В больнице надо было постоянно дежурить: утку принести, наблюдать за состоянием. Медсестра одна на отделение, ее не дождешься; когда приходит время капельницы, ищешь и напоминаешь. И следишь: однажды соседу по палате она воткнула иглу мимо, в мышцу – и там раздулся шар. Мне пришлось перекрывать краник и бежать за сестрой…
        Я сидел у кровати с огромными листами партитурной бумаги и писал симфониетту. В клавире эскиз оркестровки уже наметился, и теперь можно было вписывать партии без инструмента, заодно внутренний слух тренировать. Временами помогал папе перевернуться или сесть, пытался понять, что он пытается мне сказать – иногда удавалось. А партитурой отвлекался, чтоб совсем с ума не сойти.
        Недели две в палату больше никого не клали, и мама там попросту ночевала на свободной койке. А утром бежала читать лекции: необходимость заработка никто не отменял. Тут же заступала смена караула: я, друзья-художники, приятели, хозяйка квартиры, где родители снимали комнату студентами… Даже еле знакомые люди доставали лекарства, помогали чем могли. Все помогали.
        Кроме моей жены.
        Она выразилась предельно ясно:
        – Мне нет никакого дела до твоего отца.
        Хотя ничего плохого от него никогда не видела…
        Это стало последней каплей. Опасно стало с ней жить: ведь если подобное случится со мной, она перешагнет и отправится по своим делам…
        Я собрал манатки и вернулся в нашу коммуналку в центре. Мама моталась меж больницей и институтом, готовить не могла – так что я перехватывал куски. Впрочем, с женой в последние месяцы было то же самое, так что ничего нового.
        Так рухнула вся прежняя жизнь.

        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz