сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 30
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 17.10.2017, 03:04

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  Вы здесь  стр.31  стр.32  стр.33


ТСШ

        Вскоре у меня начались небольшие проблемы с начальством. Потому что я заразил половину гитаристов Румбой Пако.
        На черной лестнице училища есть площадка, почти на самом верху – потому ходят через нее мало, и можно спокойно сидеть. Гитаристов тянула туда неведомая сила. И когда их собиралось минимум двое, они вынимали станки и начинали рубить «Между двух вод» Пако де Лусии. Это я всем аккорды показал.
        Один на аккомпанементе, другой импровизирует соло. Или двое на аккомпанементе – тогда вообще как Пако, Ди Меола и Маклафлин. Громко, трескуче, без нот!
        Но мы-то классики! Нам без нот не полагается.
        Оттого и проблемы…
        – Ну что, быдло и хам, як твое здоровье? – приветствовал меня Чапаич. – Ленку не видел?
        – Нет.
        – Эх, Леха, ты когда-то был хорошим парнем… Вынимай!
        Не нравится мне его интерес к «Ленке»! Только соперника не хватало…
        Рубим румбу. Чапаич, морщась, пытается выдать стремительный пассаж. Останавливается:
        – Слышь, Кофанов, у меня есть мечта. Приехать в Испанию, найти Паку и морду набить. Чтоб, сука, быстро не играл.
        – Привет гитарастам от музыкантов! – бросил проходящий баянист. Чапаич парировал привычно:
        – Быдло и хам.
        Тут на лестнице объявился Амангулов и поддержал борьбу со зловредным баянистом, сказав ему:
        – Хочешь, я тебе в ухо плюну?
        Как и Чапаич, он предпочитал изъясняться прибаутками. Когда на сцене оба, это уже становится приторно.
        – А, Дядюшка Дзен! – заметил его мой контрабасный наставник. – Сколько тебе лет?
        – Шеварднадцать.
        – Достойно.
        Почему Амангулова прозвали Дзеном, для меня осталось тайной. Но позже я даже сочинил пьесочку «Остров Дядюшки Дзена». А Чапач ему повелел:
        – Вынимай, деточка.
        – Не. Я к архитектору.
        На языке Дядюшки это означает, что он пошел в туалет. Есть и синоним: «квитанции заполнять». С этой благородной целью он нас и покинул.
        И мне пора. На специальность, будь она неладна.
        Мой, Так Сказать, Шеф (так и стану его называть – ТСШ) на втором уроке сообщил:
        – Гитара должна звучать сладко.
        От фразочки до сих пор тошнит. Однако ТСШ показал, как этой «сладости» достигать: разворачивать правую руку прямо и щипать над самой розеткой. Действительно, звук становится гораздо мягче, напевнее – что иногда бывает нужно.
        Больше ничего дельного за 4 года ТСШ мне не сообщил.
        НИЧЕГО. Я не шучу. Что ж, хоть шерсти клок…
        Сначала я на его уроки ходил: научиться мнил, наивный; да и дисциплина. Но каждый раз нарывался на нудный и липкий монолог:
        – о том, каких студенток ему удалось «трахнуть» и при каких обстоятельствах,
        – о том, что у него эрекция долго сохраняется,
        – о том, что мир – несправедливое говно, где всё давно куплено,
        – о «Сереже Захарове», которому ТСШ когда-то аккомпанировал.
        Иных тем не являлось. Другие его ученики подтвердят вам, что я ничуть не преувеличил.
        Например, такой был разговор. 21 октября 93-го я слушал «Бенефис Виктора Максимова» в театре Юсуповского дворца. Между прочим, в спектаклях на этой сцене актерствовал Николай Второй… А Максимов – это гитарист моих примерно лет, отчисленный недавно из Мусора. Играл он так себе, зажато; однако в концерте участвовали пианисты, певцы, скрипач – и Народный артист СССР Игорь Дмитриев. Тот самый. Он читал под гитару стихи.
        Я спросил «шефа»:
        – Как же так? Это «бенефис Максимова», хотя все остальные играли лучше его… И сам Дмитриев…
        – Ха! – ответил педагог. – Да если мне дать достаточно бабла, я завтра устрою в «Октябрьском» бенефис Алексея Кофанова. Приедут и Пугачева, и Пако де Лусия твой – и будут рассказывать, как они с детства учились у тебя играть!
        Неужто всё так грустно?? Верить не хотелось.
        Однако тогда уже просачивалась информация, что всякие Элтоны Джоны временами прилетают в Россию на пару часов, чтоб поработать на корпоративе у какого-нибудь бандюка. Значит, действительно, за большие деньги можно устроить что угодно. Я могу мгновенно стать знаменитым гитаристом…
        Очень это было неприятно – и само по себе, и потому, что нет у меня больших денег.

        Через полтора часа трепа препод вдруг вспоминал:
        – Ну что, сыграй программку.
        Я вынимал долгожданный станок, наставник же тем временем забывал умолкнуть, и дальше я насыщался словесным поносом с гитарой в обнимку. Диалог исключался: мэтр слышал только себя.
        Впрочем, иногда на него что-то находило, и он позволял мне сыграть. И тогда случалось самое страшное: он пытался показать, как надо…
        Выглядело это так. ТСШ брал гитару и начинал сопеть, как загнанный ленивец (он вообще напоминал этого зверя – одутловатый, рыхлый, длинные белые пальцы-щупальца, запястья волосатые…) Педагог оглушительно сопел полминуты, затем начинать что-то выцарапывать из струн – безобразно, грязно, фальшиво. К счастью, надолго его не хватало, он возвращал мне оскверненную гитару и продолжал трепаться.
        Но, как ни странно, играл я хорошо. Пятерок мне не ставили (их могли получать лишь ларионовцы), однако четверка выходила твердой. Вопреки преподу…
        И вот в начале второго семестра ТСШ совершил свой лучший поступок за много лет. За это я ему по сей день благодарен! Он сказал мне:
        – Алексей, ты и так всё играешь. Зачем тебе ходить на уроки? Работай дома, а я буду себе часы за тебя ставить.
        И дальше я являлся на специальность дважды в семестр: утвердить программу и показать ее перед экзаменом. Кучу времени сэкономил.

 

 


Ельцинский путч  

        А через месяц наступил октябрь 1993-го.
        Мило: начал учиться в пединституте – августовский путч. Начал в училище – расстрел Белого дома… Может, вредно мне учиться? После Мусора больше ни в каких заведениях я не числился – и, как знать, вдруг спас этим страну от потрясений?..
        Я тогда ничего не понимал – как и большинство людей в стране. Питер та возня не затронула, так что лично я ничего не видел; а СМИ всегда темнят. Почему-то ругаются Ельцин и Верховный Совет. Чего делят? Они ж сообщники: две ветви власти, приведшей Россию к катастрофе! Ельцин, Руцкой, Хасбулатов… Какая, на фиг, разница?! Вор у вора дубинку украл.
        Осада какая-то, колючая проволока. Танки опять в Москве. Шоу маст гоу он.
        Если честно, меня это вообще не интересовало. Новости собственной жизни жгли гораздо ярче: я метался меж Ленами 1 и 2. Политика от нас всё равно не зависит – зачем голову забивать? Так что в детали я не вникал.
        Это я позже узнал, что лидеры парламента действительно сговорились с Ельциным, водевиль разыгрывали – но большинство депутатов пыталось остановить сползание России в капитализм, в яму сырьевой колонии. Собственно, поздно было; но за попытку спасибо. А американское начальство сказало Ельцину:
        – Громи их, мы поддержим.
        И 4 октября танки расстреляли Верховный Совет. В центре Москвы. Со здания посольства США в народ лупили снайперы.
        Вот так.
        Но американцы ладно, с ними всё ясно. Хуже другое.
        5 октября «Известия» тиснули статейку-одобрямс с таким текстом: «Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать». Что это? Призыв к кровавым репрессиям в адрес законно избранного – и уже побежденного! – Верховного Совета. Такими же доносами интеллигенты гнобили друг дружку в тридцать седьмом.
        Подписали эту мерзость Алесь Адамович, Василь Быков, Белла Ахмадулина, Михаил Дудин, Даниил Гранин, Булат Окуджава, Дмитрий Лихачев, Виктор Астафьев, Анатолий Приставкин, Лев Разгон, Роберт Рождественский…
        Вот на таких тирания и держится. Позорище… Да, Ельцин проявился во всей красе, стал смертельно опасен каждому инакомыслящему – но зачем же сразу выстилаться? Неспособен выступить против – хотя бы промолчи!
        Эти люди немало сделали вроде бы хороших и добрых вещей – но одной статейкой изгадили свои репутации навсегда.
        Очень стыдно было за Д.С. Лихачева (е
го называли «совесть нации»), который на ТВ вылизывал ельцинскую задницу особенно подобострастно. Некоторые изощренные интеллигенты пытались оправдать это тем, что Лихачев – «жертва кровавого сталинизма», и потому напуган на всю жизнь. Действительно, в 22 года он сел за антисоветский доклад – однако провел в лагерях лишь три года и освобожден в 1932-м, задолго до наступления полновластия Сталина. Так что и вождь тут ни при чем, и наказание Лихачев получил минимальное. А дальше – награды, награды, награды… Так что бояться он мог лишь потерять элитарность.
        Потому и говорят: политика – грязное дело.

        И вот сейчас, в 2004 году, итожат выборы в Госдуму. Я, естественно, не голосовал (делал это лишь однажды – против Ельцина, как и подавляющее большинство. Он тогда, конечно, победил). Но ящик смотрю, потому что шоу добротное.
        Скажем: зачем поминутные «предварительные итоги»? От этого что-то зависит? Подсчитай спокойно – и объяви результат! Нет. Ведь так держится интрига, спектакль!
        Еще: зачем делать это ночью? Можно же опечатать урны – а завтра, в рабочий день, спокойно подсчитать. Нет – ночью круче!
        Это шоу-бизнес. Бабок там вертится неимоверно. Чего стоит один многочасовой эфир на центральном канале! Ни один Майкл Джексон не может себе такое позволить.
        И что такое «партии», как не раскрученные лица солистов? ЛДПР – это клоун Жириновский, лично ему голоса и идут. «Единая» – Путин. «Яблоко» – Явлинский. Единственная настоящая партия, то есть общественный символ – это КПРФ , ее смысл – «доброе старое время, когда мы были молодыми, и все нас боялись». Назад, к победе коммунизма…
        Грамотно поставленная развлекуха.
        Думаю, большинство голосовавших ничуть не верит в значение выборов. Им просто забавно лично проучаствовать. Выборы – это интерактивное шоу, там зрители вовлечены в процесс. Они лишь статисты – но всем приятно прочитать про себя в газете:
        – Вчера попал под лошадь гр. О. Бендер.
        А тут круче! Весь мир смотрит – а я в этом участвовал!
        – Наши-то победили!
        Или:
        – Ой, а наши не прошли…
        Это сериал, модный жанр. И в нем можно лично мелькнуть.
        И еще так.
        Когда руководство выдумывает что-нибудь новенькое, народ обязан платить. За развлечение, так сказать.
        «Правительство как грудной младенец: чудовищный аппетит на одном конце и полная безответственность на другом». Это американский Рейган сказал. Очень прав. И, в точности как младенец, оно каждый раз, выдумав что-нибудь, кричит:
        – Смотрите, смотрите, как я красиво накакал! Кучкой!
        А народ, будто родители, умиляется:
        – Ой прелесть! Накакал! Чудо ребенок. На конфетку, деточка!
        Вообще-то обычно правительство и народ соотносятся как родители и дети, и эту психологическую тонкость важно учитывать. Но иногда и ролями меняются…
        Подобными шоу (реформы, выборы, путчи) «правящая элита» повышает чувство значимости – и своей, и нашей. А к реальному делу всё это близко не лежало.


* * *


        По моей семье этот путчик ударил напрямую. За месяц до него приезжала съемочная группа из Москвы, от телепередачи Марка Захарова (сам он, кажется, не ездил). Для сюжета о православии и петербургской культуре брали интервью у моего отца.
        Первый канал! В первый и последний раз…
        Завалились они к нам в коммуналку и оккупировали большую комнату. Приборами загромоздили. Кстати, деталь: включились все эти мощнейшие софиты в наши розетки, так что нагорело в тот вечер – за полгода. А платить нам…  И не мелочусь я, не морщитесь: жили-то мы тогда крайне бедно.
        Натоптали, нашумели, нажгли – сняли. Уехали.
        Лично я их не видел: продолжалось мое семейное счастье на окраине.
        И вот вечером 3 октября сюжет стоял в сетке вещания. Да, вечером 3 октября! Как раз тогда возле «Останкино» шел бой, ельцэсовцы расстреливали безоружный народ – и канал был отключен, черный квадрат показывал.
        Так никогда этот сюжет в эфир и не попал. Художник Николай Кофанов на экране не засветился.

 

 


Композиторство

        В середине сентября я начал писать для народного оркестра. Ну да, того самого, который с детства ненавидел…
        С чего вдруг?
        Во-первых, очутившись внутри, я услышал, что не так всё ужасно. Точнее, абстрагировался от тембров и ощутил инструменты лишь как носители музыкальных мыслей. А во-вторых: что мне оставалось? Страшно хотелось услышать себя в большом составе, а к симфоническому оркестру пути я не имел…
        И сочинил «Лирическую пьесу» для струнных – недлинную, с повторами (по-разному оркестрованными), с довольно симпатичной мелодией и гармонизацией. Чтоб осилить партитуру, взял в библиотеке учебник по инструментовке для ОРНИ. Геморрой вышел с балалайками: их ведь надо записывать двузвучием, интервалом – так уж на них принято играть. А мне лишний труд: правильные удвоения нот рассчитывать, чтоб звучало равновесно…
        После репетиции подошел к Беловой:
        – Ольга Васильевна, я тут написал… Нельзя ли как-нибудь?
        Мельком взглянув, она ответила:
        – А что, вроде неплохо! Только на большом оркестре я время тратить не буду, неси на камерный.
        Оказалось, есть еще один оркестр, урезанный (всего по одному человеку на каждую партию), но зато там лучшие студенты. И сыграют легче, ковыряться не будут; и партий можно расписать гораздо меньше. Каждому исполнителю нужно ведь свой листочек под нос сунуть! И всё от руки…
        И вот я явился на камерный, роздал нотные лоскутки, Белова подняла палочку…
        Это было как первый поцелуй! Буквально слезы катились, внутри всё вибрировало и звенело… Я первый раз услышал свое творение со стороны!
        Играли коряво (чего вы хотите от читки с листа?), и пьеса далеко не шедевр – но от счастья я словно в иное измерение провалился. Никогда не забуду.
        Прогнав разочек, Белова спросила:
        – Ну, как вам? Недурно. Я так не напишу. Ладно, Кофанов, мы будем работать – а ты еще что-нибудь приноси.
        Разумеется, я кинулся писать для оркестра дальше. Причем сразу симфониетту, то есть небольшую симфонию! А 12 октября записал в дневнике:


        Подумываю о симфонической поэме «Легенда о граде Китеже». Уже знаю, что начинаться и кончаться она должна таинственной медленной частью (озеро, чудо, колокол). В середине действие.
        Неплохо бы еще Двадцать девятую симфонию начать сочинять…

        Придумал подробный план «Китежа»: 1. Вступление. Пейзаж, птички, лес. Доносятся таинственные звуки как бы колоколов (ни в коем случае настоящие campani. Только имитация). 2. Молитва (короткая). Постройка города, мир. 3. Нашествие. Битва, грохот, много ударных. Тишина. Из нее возникает 4. Плач, жалоба, скорбь, переходящая в 5. Молитву. Религиозный экстаз на пределе – и совершается 6. Чудо. Город исчезает. Снова вступление – в виде коды.
        Прочитал еще раз легенду, слушаю «Бдение» Рахманинова. Надо вникать в русскую музыку. А «Сказание» Римского не впечатлило: много бытовых подробностей и мало сути.
        Такая вещь может быть недурным дипломом в консерватории. Так что, может, только к тому времени и напишу.
        Народный оркестр, конечно, очень слаб – для лирики еще ничего, но для битвы совсем не годится. Балалайки – вообще балласт.


* * *

        А вообще сочинять я начал так.
        В младшем классе музыкалки забрел в гости к однокашнику Кирюхе Честнову, и он на ф-но сбацал мне марш из нового фильма о Холмсе. Под который идут титры с Биг-Беном.
        Сам подобрал! На слух!
        Эта способность Кирюхи меня поразила: магия какая-то. Конечно, приспичило овладеть. Вовсе не собирался я писать музыку; даже не думал, что когда-то настолько обнаглею! Хотелось просто уметь подбирать чужое.
        Тут я убедился, что на гитаре это делать труднее, чем на клавишах. Там можно левой рукой аккорды играть, правой мелодию; а на гитаре надо всё сразу. Но это ладно. Аккорды-то как подставлять?! Как догадаться, что здесь нужно именно это созвучие, а не другое?
        Уроки теории чуть-чуть прояснили. Я хотя бы главное узнал: что аккорды не от балды подбирают, а по законам. И сами они строятся не абы как, а по терциям – оттого в нотной записи похожи на снеговики, и в толпе этих снеговиков есть главные: тонический, субдоминатовый и доминантовый.
        Сам не знаю, для кого сейчас пишу…
        Если вы музыкант, то и так это знаете. А если нет, то вам и не нужно… Однако если вдруг захотите постичь сию премудрость подробно и незанудно – в интернете гуляют мои видеоуроки по нотной грамоте и гармонии. Ищите и обрящете.
        Мне таких видеоуроков не досталось, и на теории нас не учили, как всей этой схоластикой в деле пользоваться. Туго пришлось. И ведь никто не заставлял! Но мне хотелось играть что-нибудь интересненькое, а не только унылый педагогический репертуар девятнадцатого века.
        Толком подобрать ничего не удавалось. Но постепенно это и перестало вдохновлять, возникла жажда собственный след оставить в звуках. И родители внушали, что исполнять чужое несолидно…
        Начал я с подражания тому самому унылому репертуару: склепал несколько прелюдиек в духе Каркасси и Агуадо. Разумеется, записал их в тетрадку и назвал «Ор.№1». Не всё уложилось грамотно по ритму и знакам альтерации, я это чувствовал – однако сделался настоящим композитором, с опусом!
        Преподу эти поделки я не показывал, ибо стыдился.
        Затем явилась Лена-1, и я чего-то наваял для скрипки с гитарой. Ее это все равно не впечатлило, так что цели я не достиг – но наш дуэт все-таки помог моему композиторству. Чтоб расширить репертуар (то есть количество встреч с любимой), я стал делать переложения с нот «скрипка + ф-но», например, «Лебедя» Сен-Санса и «Аве Марию» Баха-Гуно. Рояльную партию уложить на гитару трудно, мозги надо ломать; вот они и развиваются.
        Ну, и чужие переложения мы играли: «Сицилиану» Баха, «Мелодию» Глюка, что-то из Сарасате… Я поневоле учился у мастеров фактурному мышлению – тому, как можно разнообразить звуковую ткань.
        А в «Бесах» Достоевского наткнулся на такой вдохновляющий кусочек:
        «Он выдумал новую особенную штучку на фортепьяно, под смешным названием: "Франко-прусская война". Начиналась она грозными звуками Марсельезы. Слышался напыщенный вызов, упоение будущими победами. Но вдруг, вместе с мастерски варьированными тактами гимна, где-то сбоку, внизу, в уголку, но очень близко, послышались гаденькие звуки Mein lieber Augustin. Марсельеза не замечает их, Марсельеза на высшей точке упоения своим величием; но Augustin укрепляется, Augustin все нахальнее, и вот такты Augustin как-то неожиданно начинают совпадать с тактами Марсельезы. Та начинает как бы сердиться; она замечает наконец Augustin, она хочет сбросить ее, отогнать как навязчивую ничтожную муху, но Mein lieber Augustin уцепилась крепко; она весела и самоуверенна; она радостна и нахальна; и Марсельеза как-то вдруг ужасно глупеет: она уже не скрывает, что раздражена и обижена; это вопли негодования, это слезы и клятвы с простертыми к провидению руками… Но она уже принуждена петь с Mein lieber Augustin в один такт. Ее звуки как-то глупейшим образом переходят в Augustin, она склоняется, погасает. Изредка лишь, прорывом, послышится опять: "qu'un sang impur...", но тотчас же преобидно перескочит в гаденький вальс. Она смиряется совершенно: это Жюль Фавр, рыдающий на груди Бисмарка и отдающий все, все... Но тут уже свирепеет и Augustin: слышатся сиплые звуки, чувствуется безмерно выпитое пиво, бешенство самохвальства, требования миллиардов, тонких сигар, шампанского и заложников; Augustin переходит в неистовый рев... Франко-прусская война оканчивается».
        Целая война в звуках! До чего ж интересно! Как бы освоить такое мастерство? Нужно владение полифонией, гармонией, фактурой… Я знал, что пока абсолютно не готов – однако писатель подвесил мне яркий ориентир на будущее.
        Вот итог: в 16 лет я сочинил вальсок настолько пристойный, что позже даже издал его в одном из своих сборников! Научился чему-то.



        Однако затем нырнул в гравюру и композиторство забросил. И лишь мысль о музучилище разбудила во мне эту уснувшую страсть.
        Готовясь поступать, я написал сонату Моцарта. Ну, как бы… Идея такая была: пройти по всей истории музыки и вырасти вместе с ней. Баха я пока пропустил, сразу окунулся в венскую классику; сонату так и назвал: «Классическая».
        Кстати, недурно вышло. Тоже для скрипки и гитары, в трех частях; финал закончил лишь спустя несколько лет. В первой части удалось выдержать сонатную форму: главная и побочная партии, разработка, динамическая (видоизмененная) реприза. В разработке скрипка на аккомпанементе: бурно мочит арпеджио по всем струнам.



        Пред венской классикой я преклонялся, как и подобает мальчику из интеллигентной семьи – и вдруг сделал открытие: в этом стиле писать очень просто! Гармония функциональная (тоника – субдоминанта – доминанта – тоника), бегаешь вверх-вниз по аккордовым нотам, в концах фраз вставляешь типовые кадансы – всего и делов… Потому они и писали симфонии сотнями, и различать их нереально – кроме отдельных шедевров вроде Сороковой Моцарта.
        Несогласны? Клевещу?
        Тогда напойте прямо сейчас темы из его Восьмой симфонии! Из Двенадцатой. Из Двадцать третьей… Если вы не спец-моцартовед, отвечаю: не сможете.


        Я бы на вашем месте, перелистывая страницы, нетерпеливо заглядывал:
        – Ну, когда про Лену-2-то будет?! Что с ней автор закрутил?
        – Будет, будет, куда ж денется! Ярко было и даже, не побоюсь этого слова, судьбоносно! Как же я умолчу?.. Но пока продолжу тему.
        После прогончика «Лирической пьесы» Чапаич сказал мне:
        – Ихтиандр, деточка, тебе надо к композитору.
        – К архитектору? В клозет, что ли? – переспросил я, припомнив словцо Дядюшки Дзена.
        – Нет, к композитору, быдло и хам. Ибо, не в обиду будь сказано, сочиняешь ты пока говенно.
        Сказано было в обиду, но я стерпел. Прав ведь, сволочь.
        – Где ж его взять? – спросил я сокрушенно. Чапаич хмыкнул:
        – Ха! Что б ты без меня делал!
        Так я познакомился с Владимиром Ереминым, и вправду композитором, который вел инструментовку и аккомпаниаторскую практику. Первого курса оба предмета не касались, но так вышло, что я сразу очутился в его ансамбле, сверх зачетки. Ансамбль и назывался «аккомпаниаторской практикой»: домры, балалайки, баян – и я на контрабасе. С чего-то пошел слух, что я хороший контрабасист.
        Еремин был крепким, дочерна загорелым дядькой шестидесяти лет – но даже пожилым его назвать язык не поворачивался. Дядька. Мы подыгрывали певицам с народного отдела, пели они пошлую клюкву; но аранжировки он писал сам, и заболтанные до тошноты песни чудесно преображались. Фактуру менял изобретательно, где-то гармонию чуть изменит, на каких-то словах внесет краску, создающую новый образ – очень мне это нравилось.
        Дирижировал Еремин ножкой от стула, порой долбя ею по столу для четкости ритма. Без затей, зато понятно.
        Ему я сыграл свое новое сочинение: «Песню» (этюд на тремоло, вроде «Альгамбры», только с русским мелодизмом). Еремин сказал:
        – Надо отдать Ларионову в качестве обязательной пьесы на конкурс.
        Наверно, он так пошутил. И добавил:
        – Только что ж вы, гитаристы, всегда пишете тремоло с таким примитивным басом? Аккордовые ноты перебираете, и всё… Попробуй сделать, чтоб в басах своя мелодия шла!
        Я так и поступил: мелодию оставил нетронутой, а всю партию большого пальца усложнил, добавил подголосков. Пьеса приобрела объем и живет до сих пор.



 

        Этим конкретные советы Еремина и исчерпались. Еще он как бы задал мне написать музыку к какой-нибудь сказке – чтоб звуки в точности изображали сюжет (мышка бежала, хвостиком махнула…) Я выбрал что-то из Андерсена, честно тужился, но мне это наскучило. Хотелось выражать что-то более важное для меня, рвущееся из души. Когда боль выкричишь, она притихает…
         На этом мое регулярное обучение композиторству завершилось навсегда. Дальше я шел только сам, без подсказок.
        А Еремин усадил меня в еще один ансамбль, уже на гитару. Там играли его собственные пьесы – что меня и привлекло, хотелось на кухню проникнуть. Писал он классично, без авангардных выкрутасов в гармонии и мелодии – однако очень любил переменный метр. Один такт ¾, два такта 5/4, затем 7/8, опять ¾… Играть эту чехарду было неудобно и, кажется, не всегда она оправдывалась художественно. Это я у него перенимать не стал. Некоторая прыготня с тактовыми размерами есть лишь в двух моих сочинениях: «Фиолетовом закате» и Втором концерте для гитары с оркестром.
        Еще он любил вместо ожидаемого аккорда ставить внезапный, что освежало восприятие. Вот этим приемом я стал пользоваться охотно.
        Закончив дирижировать какое-нибудь особо замысловатое произведение, он говаривал:
        – Ну, вы понимаете: Бах, Моцарт, Еремин…
        Трудно различалось, где он шутит, а где нет. Но, по-моему, с самоиронией у него был порядок.

        Вскоре мы играли его музыку в Доме композиторов. Слушало нас, очевидно, правление союза, потому что среди неспортивных дядек я опознал Андрея Петрова и Бориса Тищенко. Больше никаких нынешних я в лицо не знал.
        В большом кабинете мы обсели стол, разложив партии, а композиторские генералы нас вроде бы слушали, разговаривая при этом почти в голос. Некто плешивенький забрался мне за спину, долго глазел в ноты или не знаю куда – и вопросил:
        – А почему у гитары не 7 струн?
        Еремин дружелюбно ответил на этот идиотский вопрос. Тогда отличился другой гений:
        – А это что такое кругленькое?
        – Это домра, русский народный инструмент.
        – А…
        Петров и Тищенко помалкивали.
        В этот миг я все понял. В этом союзе командуют то ли безнадежные невежды в собственной профессии – то ли жлобы, хамски презирающие страну, где им довелось весьма-таки безбедно прожечь свои жизни.
        Не надо вступать в этот союз.


* * *


        С симфониеттой история вышла удивительная.
        Иногда музыкальная мысль озаряет, является сразу готовая и сверкающая. Вдохновенье, восторг, полет!!
        Но и опасность немалая. Вдруг ты ее не сочинил, а просто припомнил давно слышанное чужое? Мозг запрятал воспоминание – а теперь предательски выдал его тебе, как твою собственную находку… И ведь не вычислишь, где именно ты мог это услышать: мировая музыка необъятна! Из какой части океана эта капля?
        Так что побаиваюсь я озарений.
        Но главную тему симфониетты я конструировал. Ниоткуда она ко мне не свалилась, я монтировал ее по нотке, отбраковывал варианты; четко помню свой рабочий процесс. Абсолютно убежден, что эту тему сочинил сам, безо всякого внешнего влияния.
        Я записал экспозицию первой части симфониетты в виде клавира, кое-как научился его играть – и показал нашей преподше по музлиту  с редкой фамилией Петропавлова. Она сказала:
        – О, Бизе.
        – Что?! Где?! Как?!!
        Она не поленилась отыскать пластинку «Кармен» и поставить на проигрыватель. Там в сцене на табачной фабрике нагло, неприкрыто звучала моя главная тема… Только я ее дальше развиваю, а у Бизе лишь первая половина – однако с точностью нота-в-ноту!

                       
                начало моей симфониетты                    кусочек из "Кармен"

        Несколько дней я ходил в шоке. Ну не слушал я эту оперу целиком! Хабанера, Тореадор, кусочки из фильма с Пако – да. Но о существовании какой-то табачной фабрики даже не подозревал.
        Открытие: плагиат иногда может оказаться мнимым.


        Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz