сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 25
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 19.10.2017, 21:15

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  стр.23  стр.24  Вы здесь  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33


На пороге храма знаний

      На экзамене по черчению мне попалось сопряжение, которое нельзя построить: размеры с ошибкой. Приемная комиссия завалить стремилась или просто не умела считать? Не знаю.
      Я подозвал преподшу, которая вела экзамен. Та даже не взглянула и бросила с ухмылочкой:
      - Разберемся.
      Я понял: шланг с паром меня ждет…
      Но за пять минут до конца заглянула другая преподша. Я к ней бросился. Она вникла в условия, расписалась на полях – и черчение мне зачли.
      Рисунок, композицию и сочинение я сдал легко. Меня зачислили. Реставратором я проработал ровно пять дней.
      Лену тоже зачислили. Она ведь бросила Серовник и поступала вместе со мной! Злые языки говорят: чтоб меня контролировать. Возможно.
      Зачисленных ждет трудовая повинность. Был выбор: колхоз в погранзоне, где без пропуска шагу не ступить – или завод керамических изделий? Мы предпочли завод. А почти вся группа отправилась поднимать сельское хозяйство.
      Впредь мы тоже держались особняком. Лена аккуратно отсекала мои контакты с остальными студентами – хоть изменять ей я вовсе не собирался. Не общались мы с группой. Я почти не помню сокурсников; скорей всего, они меня тоже. Мерещится лишь болгарская девушка Бенка и Дэн Юсупов. Препод всё допытывался, из «тех» ли он – но ответа я не запомнил.

      Завод керамических изделий (ЛЗКИ) громоздился в пригородном поселке Никольское. Добраться можно было лишь на электричке, а они злостно игнорировали расписание: вместо четырех могла прийти одна. Порой мы ждали ее по полтора часа. Еще один признак горбачевского развала.
      Нас отправили в цех №4, на кафельную плитку. Работал цех круглосуточно, из чего следует, что кафель – товар стратегического значения… Мы числились «сортировщицами». Стояли в конце двух конвейеров, где сначала плитку штампуют из глиняного порошка, потом она едет через печь, обжигается, потом на нее льют глазурь и вновь обжигают. И вся эта масса угрожающе ползет на тебя.
      Надо успеть выбросить откровенный брак, а остальное распределить по коробкам 1-го, 2-го и 3-го сорта; коробки же (килограмм по десять) переставить на тележки. Чисто женская работа.
      Но это ладно. Интереснее другое: делать это следовало 12 часов подряд, с одним перерывом на 15 минут! Мы узнали много нового о «восьмичасовом рабочем дне», «охране труда» и так далее.
      Плитка издает тихий звон и хруст, от которого через пару часов начинает съезжать крыша. Печь жарит, огромная дверь на улицу обдает сквозняком. У глазури острые стеклянные края, работать надо в толстых перчатках; сквозь них плитку трудно ухватить. Если отлучишься хотя бы на пять минут, возникнет завал, разобрать который практически невозможно. То есть даже в сортир не сбегать!
      Ну, и вдобавок: работали 12 часов днем, затем сутки перерыв – и 12 часов ночью, с полвосьмого до полвосьмого. Вот посреди ночи мы чувствовали себя в самом настоящем аду.
      На наше счастье, конвейер регулярно ломался, и мы получали передышку, могли друг друга подменять. Иногда ломались оба – и тогда мы шли в столовку, а потом романтически гуляли по загаженному индустриальному пейзажу. В чужие цеха заглядывали.
      В основном завод выпускал плитку разной толщины и с разными рисунками глазури. Мраморовидный рисунок получается в два слоя: сначала ровно кроют одним цветом, затем разбрызгиватель второго цвета вихляется вправо-влево, и глазурь ложится волнами.
      Один цех делал черепицу для Спаса-на-крови, с которого вскоре сняли вечные леса (он стоял в ремонте, наверно, всю Советскую власть).
      Погуляв часик, мы возвращались к хрусту плиточной лавины…
      Если кто-то ухитряется работать в таком режиме долго, годами – надо ему ставить памятник. Я не шучу.
      Единственный плюс этой каторги: мы натаскали глазури и глиняного порошка Лене на керамику. Это даже не было воровством, мы ни от кого не таились.

      Так мы пахали весь сентябрь. Затем первокурсников ЛИСИ собрали. Гнали пургу вроде того, что мы теперь «лисята». Болтовню пресек замдекана, серьезно сообщив:
      - Главная задача студента – помнить, как меня зовут: Фикрат Абилькасумович.
      Как видите, помню. До сих пор. Значит, я правильный студент…
      Фамилия командного горца – Касумов. В его кабинете на почетном месте красовалась автобусная табличка с конечными пунктами маршрута; Касимовская улица аккуратно переправлена на Касумовскую. Чем бы начальство ни тешилось, лишь бы не вешало…

 

Архитектурный облом

      Мы искренне увлеклись целью стать архитекторами. Это же круто: строить красоту для людей!
      Разбежались…
      Принятую сотню разбили на 4 группы, и явился наш будущий творческий шеф. Мы сразу запомнили его по седому мху, устилавшему нижнюю плоскость подбородка – как у шведского шкипера. Вроде и трубка имелась… Нельзя не уважать человека с такой кругосветной внешностью!


      Тут он представился:
      - Лоханов.
      Мы с Леной переглянулись. Так вот на чем шкипер плавает…
      Увы, фамилия не обманула. Попытки творчества нам пресекли мгновенно. Одним из заданий было «кафе»; Лена предложила завлекательную идею гигантского взрезанного арбуза из цветного стекла на стальном каркасе. Ага… Её эскиз отмахнули не глядя. Какой арбуз?! Нужны вертикальные опоры и горизонтальные перекрытия!
      Мы вдоволь налюбовались дипломными проектами. Различить их было невозможно. Малейшая индивидуальность вытравлялась, выходил некий единый «стиль ЛИСИ»: скучнейшие прямоугольные объемы, кое-где трапецийки (какая смелость!), цоколь оклеен «дикой кладкой» искусственного камня… Отдам должное: в целом выходило слегка наряднее хрущоб.
      Представляю вонь преподов, если бы им принесли нечто вроде сиднейского оперного театра или барселонского собора…
      Раньше архитектура была застывшей музыкой, теперь это застывшая в бетоне арматура.

      Сшибать крылья нам начали сразу. Повеяло кондовой технической путягой. Некоторые одногруппники вписались в процесс, стали приносить «то, что надо» – им ставили хорошие оценки; наши же с Леной попытки фантазировать всегда отбрасывались.
      И мы выразили своё отношение к этому в очередном задании. Следовало сделать шрифтовую композицию: написать антиквой некую фразу, лишние же буквы разместить абстрактно. Мы выбрали старинные изречения: «Что позволительно Юпитеру, не позволено быку» и «Если консул обнажит меч, кто положит ему предел?» (консулом намекая на Лоханова). Чтобы вывернуться, ежели чего, заучили эти фразы по-латински:
      - Квот лицет Йови, нон лицет бови.
      - Уби консул гладиум эдуксерит, кви иле финем статует.
      Но латынь не понадобилась. Эти тексты нам тоже зарубили безо всяких объяснений, пришлось писать какую-то нейтральную муть.

      Учебные проекты размножаются точкованием. Этим и заняты архитектурные студенты.
      Когда эскиз утвердили (выбросив все «излишества», кроме опор и перекрытий), надо чертить проект: фасады, план, перспектива. А начерченное тонировать, создавать иллюзию объема. Не знаю, как сейчас, а в мое время тон набирали бесчисленным количеством точек, поставленных вручную рапидографом (это такая ручка для туши).
      И вот сидишь часами и ставишь точечки. Тюк-тюк. Тюк-тюк. Чертовски творческое, вдохновляющее занятие.

      Вообще-то «архитектурный облом» – это спецтермин: профиль разных украшений на фасаде. Мои любимые обломы – Гусёк, Каблучок и Полочка… Можно сказочку написать об их приключениях.
      Но в моей судьбе этот термин  получил другой смысл.
      Очередной беспричальный берег.

 

Нахреналка

      Она же начерталка. Или начертательная геометрия.
      Но вообще-то именно нахреналка. Если вас чаша сия минула, поясню: это набор чертежных правил. Вещь нужная, не спорю. Зубочистка тоже нужная вещь…
      А теперь вообразите науку по изучению зубочистки. Теорема, доказывающая приоритет круглого сечения над квадратным. Обоснование угла заточки – десять страниц, четырнадцать чертежей и три уравнения. Расчет соотношения длины к толщине…
      Получится начерталка.
      Эта дисциплинка в глубине души понимает свою никчемность – и потому изо всех сил тужится выглядеть Фундаментальной Наукой. Ядерная физика, Марксизм и Нахреналка. Словоблудия на пять наук хватит.
      Вел это у нас стройный старикан в костюме с галстуком – и в кедах. Старикан Карабан. Это не кликуха, а натуральная фамилия.
      Заниматься пришлось штуками с не очень приличным названием «эпюр». Главный из них – «эпюр Бомжа». Автора звали, вообще-то, Монж – но это не имеет значения. Студенты так не говорили. А словечко «бомж» как раз входило в моду. (До Горбачева бездомных в СССР не было.)
      В сессию Карабан особенно проникался своим величием. Сдать ему сразу – значит уязвить честь не только его, но и всей Фундаментальной Нахреналки. Этот предмет столь важен и серьезен, что сдать его с первой попытки немыслимо! Так что все шлялись на поклон к Карабану трижды-четырежды, а он оставался неизменно прост, демократичен и в кедах.

      Сопромат у нас назывался строительной механикой. Палка, палка, огуречик, на левую палку давит нагрузка в 6 тонн. Какой прочности должен быть огуречик, чтоб не хрустнул?
      В школе это получалось, но теперь я бесповоротно считал себя художником, и мой интеллект покинул точные науки. Рассчитывать прогибы и моменты силы удавалось лишь с тяжелым скрипом.

      Лекции по истории архитектуры почему-то начинались в 8 утра. Садюга-профессор выключал свет и показывал на экранчике слайды…
      Предмет-то интересный! Особенно интересный с технической стороны: ну как египтянам удавалось обтачивать базальт идеально ровно, до зеркального блеска? Вручную это абсолютно невозможно! Где они брали камнережущие станки, какие даже мы не умеем строить? Впрочем, этот вопрос не обсуждали – он и теперь табуирован… Но всё равно предмет интересный!
      Однако темнота с дикого недосыпа… Толково придумано.
      По этой причине не всегда удавалось зафиксировать разумом, что там бревние дреки понастро…

      «Историю из кустов» вел паренек чуть старше нас – однако уже сотрудник Русского музея. Это мы знаем точно, поскольку один зачет сдавали ему непосредственно там, в музейной кафешке, за столиком с кофе и булочкой. Парнишка предпочитал неформальные методы.
      Зато из его лекций почти ничего не осело. Что-то он втолковывал про «алтарную часть», смешные какие-то «закомары», «деисусный чин»… Почему «чин» – это не должность, а рядок икон, я до сих пор не понял.
      Советской молодежи все эти древности были чужды, как марсианский звездолет. Евангелие я изучал, но церковные постройки с ним никак не пересекались.
      Впрочем, идея иконостаса понятна каждому советскому человеку. Мы столько их насмотрелись – в газетах и на листах мелованной бумаги, развешанной по стенам!
      В основном наш иконостас состоял из праотеческого чина: Громыко, Косыгин, Суслов, Демичев, Соломенцев, Долгих - и прочие древние старцы ЦК. Пророческий гораздо компактней: Маркс, Энгельс, Ленин. Деисуса вообще нет (недоработка культа). Ну, и местночтимые – в каждом городе свои…
      Лишь гораздо позже я сам заинтересовался этой темой, увидев чудные церкви Владимирской и Новгородской земель. Даже писал книгу «Роспись храма». Вот тогда я узнал, что иконостас (стеночка, перед которой идет богослужение) условно разделяет землю и небо. И иконы на нем висят не абы как, а в строгом порядке, горизонтальными линиями «чинов». Отдельно – пророки, праотцы (всякие ветхозаветные дядьки) и деисус: Христос, которому с двух сторон кланяются апостолы, архангелы, бомж Предтеча и даже собственная мать.
      Самое странное, что «деисус» и «Исус» – слова совершенно разные! По крайней мере, все так говорят. Может, врут.
      В общем, потом я увлекся этим крепко. Институтский же курс древнерусского искусства скреб по поверхности и вылетал в другое ухо.
      Но одна формулировочка парнишки врезалась нам навсегда. Он сказал про какой-то иконостас:
      – Дивный частокол святых.
      В этом звучало столько благочестия и почтения к культурному наследию…

      Рисунок вели вообще убого. Лена рисовала гораздо сильнее наших преподов, да и я им уже не уступал. Словом, в творческом плане институт ничего мне дать не мог; а технические науки стали чужды.
      Чтоб время не пропадало совсем бездарно, я на лекциях резал гравюры. Стружки собирал в коробочку со штихелями, потом выбрасывал.
      А на соседнем факультете работал профессор М.Н. Лащенко. Он же грошиковский концертмейстер. Играл на скрипке он не лучше Лены – однако оркестру Дома ученых нельзя без доктора технических наук на ключевом посту…

      Подчеркну: я описываю не советскую систему образования (признанно лучшую в мире) – а горбачевскую! Всё рушилось. И продолжает рушиться, ведь власть держат те же либералы, к коим принадлежал и Горбачев. Еще лет пять – и высшего образования в РФ не останется вовсе.

 

 

Литография

      Однажды мы случайно наткнулись в институте на литографскую мастерскую. Она не афишировалась, и никто, кроме нас, туда не ходил.
      Литография – тоже способ печати на бумаге, как и гравюра. Только вместо доски здоровенный камень, и резать его штихелем не надо.
      Ражий детина печатник взгромазживает тебе на стол квадратную плиту полметра на полметра и толщиною в ладонь. Сверху она отшлифована, и на ней можно рисовать специальными карандашом и тушью. Как на бумаге. Только камень твердый и холодный, что неприятно. Пластик под пальцами согревается, а камень нет… Рисунок можно скоблить ножиком или шилом, получаются тонкие линии.
      Затем печатник смачивает камень кислотой. Тушь и карандаш она обходит, чистые же места ест, меняя их состав. Камень остается плоским, без углублений, однако краска пристаёт лишь там, где не жгла кислота. Поэтому литография называется плоской печатью.
      Протравленный камень очищают от карандаша и туши, кладут на мощный станок, накатывают краску валиком, накрывают бумагой и печатают. Силища нужна изрядная – но обычно этим занят печатник, а не автор.
      Я сделал так городской пейзаж, а Лена обезьяну в клетке. Почувствовать технику я не успел, пейзаж получился слабый – и с тех пор у меня предубеждение против литографии. Даже не хочу пытаться повторять.

      Мы часто ходили на этюды, выбираясь порой неблизко. Однажды зимой писали в Старом Петергофе, отбредя метров двести от шоссе. Прервались на обед, термос развинтили… И вдруг я поперхнулся бутербродом.
      На поляночке невдалеке стоял волк и внимательно так нас разглядывал.
      – Ой, волчек! – умилилась Лена.
      – А давай мы отсюда пойдем, – сказал я вкрадчиво, стараясь избегать резких движений.
      – Он же хороший!
      – Но тоже может думать, что мы хорошие. Главное – вкусные, – не поддержал я любовь к природе. Тем более что зверь с поляночки исчез – и кто его знает, вдруг к нам подкрадывается? Всё-таки он тут хозяин…
      Мы вернулись на шоссе.
      Этюды – чудесное занятие. Уже много лет я этого не делал, пишу по памяти или по фото; но более-менее получается лишь потому, что начал я с этюдов. Стоишь где-то в полях, высматриваешь тончайшие переливы цвета (никакая фотография их точно не передаёт), тебя ветром обдувает, поют птицы, по красочному слою ползет невезучий жучок… Так мир ощущаешь гораздо полнее!
      Прилично писать картины дома можно лишь имея большой опыт работы с натуры. Можете мне поверить.

      И еще более интересным занимались: набросками. Друг с дружки. В голом виде…
      Начиналось по-деловому. Ставили свет, зимой – рефлектор для согрева. И примерно час добросовестно рисовали, вникая в пропорции, анатомию, характер движений. Лена-то уже прекрасно это умела, но практика всегда полезна; а я изучал женское тело впервые. Сопоставлял со своими скудными знаниями строения мышц и скелета…
      Но, полагаю, догадываетесь, чем эта работа обычно кончалась.

 

 

Хорошее дело так не назовут

      Любовь нашу ждал фатальный исход. Но фату купить оказалось непросто.
      10 ноября 1989-го мне исполнилось восемнадцать. Назавтра мы подали заявление в Бракодельный дворец на Неве, невдалеке от дома, где я парил лепнину. Нам велели ждать 40 дней (как мертвеца поминают) – а пока всё подготовить.
      Грядущий акт особой радости не внушал. Мы рассуждали:
      – Что-то свадебные слова все такие мерзкие! Брак – он и есть брак. Супруг – спрут…
      – Невеста – прокисшая капуста, – подхватила Лена. – Жених – жук какой-то…
      Зачем мы вообще на это пошли? Советское воспитание. Надо регистрировать, все так делают… Кроме того, опыт Калининграда показал: без штампа нас нигде вместе не поселят.
      Дворец давал талоны на кольца, платья и всякие деликатесы. Без талонов это было не купить – или втридорога, через спекулянтов. Их еще найти надо, а иметь с ними дело противно…
      На кольца ушли деньги из страховки, которую к моему совершеннолетию оплатили дед и бабушка.
      В ювелирторг на Невском мы рвались врукопашную. Тротуар запрудили жаждущие злата, их сдерживали менты. Откуда такая страсть к украшениям? Всё просто. Вкусив горбачизма, многие поняли, что скоро система рухнет, и все их деньги испарятся. Надо вложить во что-то надежное. Мы купили «двух сердец одно решенье» отчасти потому же.
      В салоне спецтряпья по талону достали белое одноразовое платье, в котором Лена утонула, но другого не нашлось. Декольте отрихтовали булавками, чтоб не всем показывать интимные части женской анатомии.
      Потом купили баночки деликатной жратвы, ради чего пришлось переться на Охту (это далеко). И заказали машину за десять рублей.
      – Если придет «Чайка», доплатите 4.50! – предупредили нас. Но была обычная «Волга».

      Семейная жизнь не задалась с самого истока. Мы просили бракодворцового клавишника:
      – Не играйте Мендельсона, пожалуйста – задолбал!
      Он кивал – но когда мы шагнули в счастье, вмочил Заезженный Маршок со зверской остервенелостью. Не догадались мы ему сунуть! Не думали, что свадьба начисто приравнена к похоронам, где всё за взятку… Впрочем, особенностей трупного бизнеса мы еще не знали. Эта радость настигла через год – почти день-в-день.
      Отмечали без понтов, дома, лишь с ближайшими родственниками.
      Жили мы по-прежнему в Лигово, втроем с тещей, только теперь официально. И теща даже искала нам статьи и брошюрки о сексе, они тогда начали появляться. Мы узнали много нового…

 

 

Первая выставка

      Весной 90-го мы с Леной впервые участвовали в выставке – то есть начали считаться профессиональными художниками. Она на четыре года старше и училась искусству гораздо больше моего, но в этом мы совпали.
      Сначала прошли выставком. Для этого нужно отстоять хвост в здании союза художников, ревниво вглядываясь в чужие работы: круче твоих? Или фигня? Потом о тебе вынесут вердикт члены бюро секции. Это десяток бородатых дядек, абсолютно одинаковых; зато сразу видно – художники! По сей день гадаю: как они различают друг дружку? Это притом, что некоторые из них захаживали к моему отцу, и я их вроде знал…
      Взяли самую первую мою цветную гравюру и новую – стык двух каналов и уточка. У Лены одобрили масляный пейзаж.

 


 

      Так мы оказались на выставке «Белые ночи». Очень меня это взволновало: мое творение видят люди!
      Но хрена с два. Никто его не видел. Нет, гравюры добросовестно провисели положенный срок – но графикой зрители не интересуются в принципе. Я ходил через день, с трепетом открывал книгу отзывов – ноль… Отзывы доказали: публика замечает только живопись; иногда тенькой мелькнет скульптор или график особо раскрученный (Люкшин, Яхнин); а Лёхи Кофанова в природе не существует…
      Видимо, дело в размере. Если вещь меньше метра – чего на нее глядеть?

      Как бы то ни было, об этом событии мы получили справки. Собрав их несколько плюс три рекомендации старых членов, можно вступать в союз – а в советское время это считалось круто. И, кстати, спасало от обвинения в тунеядстве, можно было нигде больше не числиться. Но само по себе членство денег не приносит, и зарабатывать надо каким-то другим способом (отец вот книги оформлял).
      Конечно, мы поставили цель: вступить.
      Творил я тогда геройски, по 12 гравюр в месяц. Хотелось, как Ван Гог, гореть во имя искусства. И действительно, когда годами пашешь до полуобморочной усталости – порой приходят озарения. Приоткрываются новые пласты Истины, художник превращается в творца.
      А если рисуешь размеренно, без страсти, не забывая о житейских наслаждениях – то так и останешься ремесленником, бизнесменом от искусства.

      Тогда же я попытался иллюстрировать «Преступление и наказание» – и потом делал это несколько лет, хоть ничего толком не закончил. Процесс я разбил на три этапа:
      1) портреты героев. Решить для себя, как они выглядят.
      2) сюжетные композиции по фабуле. Родя с Соней в комнате. Вдова Мармеладова с детьми на канале…
      3) проникновение глубже фабулы, до самой сути. То есть образы символические, а не просто сюжетные.
      Работать нужно именно в такой очередности, а в книгу могут войти все этапы.
      Сейчас я этот подход тоже считаю верным.

 

     


       

 

 

 

Политиканство

      На стенке в кухне висел пухлый календарь, каждый день мы отщипывали листик. И второго марта 1990 года на нас повеяло мистическим ужасом…
      Лист гласил: «сегодня день рождения Президента СССР М.С. Горбачева».
      Всё нормально?
      Но он тогда еще не был президентом! Эту должность Горбачев занял 15 марта, через две недели!!!
      Календарь выпущен не позже декабря. Откуда авторы за 4 месяца знали, что появится пост президента и кто именно его займет?!
      До сих пор гадаю…
      И вижу единственный вариант: операцию по развалу Союза спланировали заранее. Чисто западный пост президента – очередной этап. К авторам календаря эта информация как-то просочилась.
      Возможно, американские архивы когда-нибудь это подтвердят. На следующем Нюрнбергском процессе…

      Следующий этап развала вовсю назревал: раскручивали некоего Ельцина. Он вылез из небытия и стремительно делал имя – мелькал, шумел, произносил якобы отважные речи, за что якобы подвергался опале… Его окружение вбросило в народ анекдоты типа:
      – Знаешь единицу измерения гласности? Один ельц.
      Народ не обвык, многие верили. Теща верила. Я же дивился одному: неужто Горбачев сознательно готовит себе конкурента? Или ослаб и ситуацию не контролирует?.. Вряд ли я был такой уж проницательный – просто мои лицедейские склонности подсказывали, что происходит дешевое шапито.
      Еще один этап развала – накрутка недовольства страной. Чтоб опорочить ее прошлое, Горбачев запустил свистопляску антисталинизма, на нас тоннами лили «шокирующую правду». Сталин, оказывается, своими руками задушил миллиард человек и выпил две цистерны крови!
      Нам вбросили Солженицына и «Розу мира» Андреева – единственно потому, что в ней есть яро-антисталинские главы. «Гагтунгры» и «уицраоры» – так, бесплатный довесок.
      Документы подтверждают, что «массовых репрессий» в 30-е не было – но нам-то документов не показывали! Давили на эмоцию. Десятками снимали «правдивые» фильмы. А вранье, показанное на экране, вроде как оживает, превращается в правду…
      Зачем это делали? Чтоб изобразить советское прошлое мрачной дырой, царством упырей, из которого надо вырваться.
      Народ этой геббельсятине поверил. Почему? Потому что за советский период привык доверять властям! Признаюсь, я тогда тоже поддался пропаганде и считал Сталина чудовищем. Не было другой информации! «Гласность» действовала избирательно: везде орали лишь то, что порочит страну.
      Мы ведь не догадывались, что нас дурачат, и что готовится тотальный развал и унижение. Большинство искренне верило, что «надо признать темные страницы истории», «извлечь урок из ошибок» – и построить еще более крепкий и могучий СССР, «социализм с человеческим лицом»!
      Очень мы тогда были наивны…

      Современность тоже всячески чернили – чтоб все захотели чего-то новенького. Лишь ради этого «гласность» и ввели – чтоб сообщать о катастрофах, убийствах и прочей грязи. Да, советские СМИ фильтровали информацию, плохого не сообщали – но в «перестройку» переметнулись в другую крайность, показывая только дерьмо.
      Чтобы создать негативный образ времени, придумали даже словечко «хреновости».
      На этой волне поднялся Невзоров и «600 секунд». Помните его любимую фразу? «С особым цинизмом». Типичный фрагмент его передачи:
      – На городской свалке обнаружен полуразложившийся труп девушки, изнасилованной с особым цинизмом.
      Он смаковал подробности того, «как всё плохо». Весь в коже, героический. В него даже якобы стреляли… Да и талантлив, не буду спорить. Он был лучшим репортером СССР, ради «Секунд» Ленинградское телевидение смотрела вся страна.
      Невзоров почти стал новым Национальным героем – после Гагарина и Высоцкого. Особенно когда стал выпускать программу «Наши» (о притеснении русских в союзных республиках). Почти стал. Но заметьте: после Тотального развала куда-то исчез! Его задачей было нагнетание недовольства, подготовка переворота. Мавр сделал свое дело…

      Ту же задачу выполнял шоу-бизнес. «Песни про тесто» стали позарез нужны горбачевской клике.
      Так подняли Цоя – когда он написал песню «Перемен» (1987). Тут же сняли фильмы «Игла» и «Асса», а вскоре Цоя начал раскручивать лучший поп-продюсер страны Айзеншпис. Потребность перемен нужно было вдолбить молодежи – как сейчас вдалбливают потребность в новом айфоне.

      В моей школьной характеристике классручка написала «ироничен, аполитичен». Вообще-то это серьезная похвала. Ведь по тогдашним понятиям «политичность» – это «уверенность в правоте властей». Аполитичность, стало быть – сомнение в этой самой правоте. В сочетании с «ироничностью» на статью тянет…
      Вовсе не был я уверен в правоте горбачевских властей, порой высказывал это и вслух.
      Не исключено, что пединститут меня завернул именно из-за этой характеристики.

      Читать дальше
>

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz