сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 23
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:57

Первая часть   стр.20  стр.21  стр.22  Вы здесь  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33


Гриша
       Музыкалку я окончил, но наш дуэт официально продолжался. Не хотелось терять законный предлог для встреч.
       Однажды Яковлев предложил:
       - Приходи послезавтра в наш актовый зал. Один лихой пацанчик играет фламенко.
       17 ноября 87-го я сидел в большом и красивом зале музыкалки. Народу было немного, а на сцене прихрамывающий дядька рассказывал о фламенко. Что это слово происходит то ли от фламандцев, то ли от фламинго, то ли от огня (flame). Что оно делится на канте (пение), байле (танец) и токе (игра на гитаре). Что в нем две ветви (канте хондо и канте фламенко) и множество стилей: солеа, фанданго, тангос, румба…
       В это время его сын – кудрявый ребенок девяти лет – в первом ряду играл машинкой у себя на коленях.
       Лектор закончил, и этот мальчуган с маленькой гитарой вышел на сцену. Выглядел он беззаботно, будто лишь игрушку сменил – машинку на гитарку. Это меня уже поразило, потому что и я, и все, кого я видел, поднимались на сцену с озабоченной тревогой…
       Он заиграл – и настолько круто, что зал притих, обалдевший. Разницы между ним и записями Пако я не уловил!
       То был легендарный (впоследствии) Гриша Горячев. Наверно, я стал одним из первых его слушателей. Оказывается, в Ленинграде, рядом со мной, живет такой исключительный вундеркинд!



       Его имя постепенно начало греметь. В гитарных кругах достаточно было сказать «Гриша» – и собеседник почтительно кивал головой. Бесплатные концерты в музыкалках сменились солидными залами по всему Союзу, на один из них я позже ходил – в Театре Эстрады. Вел тот концерт Михаил Боярский, в зале был восторженный аншлаг.
       Мне страстно хотелось с ним познакомиться и, может, чему-то научиться. Ведь несколько лет фламенко было моей страстью!.. Однако я не люблю к кому-то идти снизу вверх, напрашиваться к звездам в друзья. Может, меня гордыня заела – но я считаю, что общаться надо на равных. И я контактирую с более весомыми в обществе людьми, лишь если они сами проявляют ко мне интерес.
       Затем Гриша эмигрировал в Америку, о чем мы все сокрушались. И лишь тогда, через полмира, я с ним познакомился лично: мы некоторое время общались в интернете – и, надеюсь, сохранили взаимное уважение…
       (С Боярским я тоже живьем пересекался, но об этом позже).

       Вернувшись с концерта, я немедленно начал подбирать услышанное, преуспел в этом мало – и при следующей встрече просил Яковлева дать мне ноты Гришиной музыки. Но их не нашлось, что меня крайне огорчило.
       Тогда я стал снимать композиции с паковской бобины.
       Некоторые куски удалось воспроизвести просто на слух, прокрутив десяток раз. Но пассажи у Пако столь быстры, что я улавливал лишь первую и последнюю ноту, а между ними – тональный треск…
       Однако магнитофон позволял крутить пленку не только на нормальной 19-й скорости, но и вдвое медленнее – на 9-й! Музыка опускалась ровно на октаву, и пассажи стали различимы, хоть и бухали густым басом. Так я их и снял, нотка за ноткой.
       На слух я перетащил в свой репертуар половину «Fuente y Caudal» (дальше становилось уж совсем круто – не осилил) и кусочек «Monasterio de Sal». Этих названий я тогда не знал… Также не знал, что «Fuente» играется с каподастром (испанцы называют его сехильей) на втором ладу – и потому аппликатуру подобрал совершенно неправильную. Гитаристы поймут, о чем я; остальных прошу извинить: объяснять это долго и вряд ли для вас полезно…
       Основы техники мне Яковлев дал, но до частностей не добрался. И некоторые приемы пришлось осваивать самостоятельно, интуитивно – ведь не только интернета не было, где можно любое видео скачать и пересматривать сколько хочешь, но и по ТВ фламенко показывали раз в год! Информацию вырывал по крупицам. Потому учился медленно и не всегда верно.
       Я сам освоил пикадо (стремительные гаммообразные пассажи), вертушку (самый интересный вид расгеадо) и альсапуа (игру большим пальцем).




Рисунок

       Поначалу самому пришлось осваивать и рисунок.
       Я записался в художественную студию – павильон на улице Декабристов (сейчас там ресторан «Дворянское гнездо»). Ходил туда регулярно и радостно, как в авиамодельный кружок; однако руководителю было всё пофиг. Ничему он не учил, имел я лишь гипсы для натуры.
       Но некоторые приезды в Лигово посвящались мне. Лена строила натюрморт – с драпировкой и предметами разной формы и материальности (блестящие, матовые, полумягкие). Тщательно устанавливала свет, для чего у нее имелись две лампы на высокой стойке и с шарнирами. Она любила глубокие контрасты света и тени… И порой садилась рядом рисовать тот же сюжет, что сделалось для меня лучшей школой.

      

       Она намечала композицию легкими ударами – быстро и безошибочно, не возюкая каждую линию взад-вперед, как я. Мягчайшим грифелем тушевала основу светотени. И прочно ставила все предметы на плоскость; они всегда занимали у нее верное положение в пространстве, не зависали и не проваливались. Всё это она творила одновременно, ее рисование не делилось на этапы «конструктивного построения», «прокладывания тона», «проработки деталей». Карандаш порхал – тут тронет, там затушует – и предметы волшебным образом проступали на бумаге. Я вспоминал слова знаменитого педагога старой Академии П. Чистякова: «Рисуешь глаз – смотри на ухо». Так Лена и поступала.
       - А вот ты пальцем размазываешь, – заметил я. – А в книжках написано, что это нехорошо…
       Она ответила, затачивая карандаш лезвием бритвы:
       - У нас в СХШ был лучший препод по рисунку, Латиф. Ну, Латиф Кожахметович Казбеков…
       - Внушает, – оценил я. Лена продолжила:
       - Мы все в него были влюблены. И не смотри на меня так!.. Он говорил: «Рисовать можно хоть крестиком, хоть ноликом – лишь бы в рисунке была информация».
       Это я запомнил дословно. Ценный совет.
       В итоге ее натюрморт становился пугающе живым. Предметы получали объем и материальность: стекло прозрачное, кофейник отсвечивает бликами от окна, тряпка пушистая…

       

       Старался то же делать и я. Но она предостерегала:
       - Не увлекайся срисовыванием теней! Сначала нужно всё четко построить. Я-то это в голове делаю, привычка – а у тебя форма ломается. Смотри: нижний эллипс чайника должен быть шире, он меньше сокращается перспективно! А ложка в воздухе повисла. Плоскость прочувствуй.
       Работала она примерно пятью карандашами разной твердости (я раньше всегда обходился одним). При заточке срезала на угол дерево сантиметра на три, и на сантиметр торчал грифель.
       - Сломается же! – изумился я в первый раз.
       - Я им не землю рыть собираюсь. Чего давить-то?
       - А если уронить?
       - А ты не роняй.
       Она действительно ухитрялась почти никогда не ронять карандаши. Годами выработанное уважение к инструменту.

           

       А ластиком она не только стирала, но и… рисовала, точным касанием выделяя более светлые детали. Резинок у нее в пенале хранилось несколько, разной твердости – и тоже остро заточенные. Лена постоянно чистила их об джинсы. Следов не оставалось… Была у нее даже совсем рыхлая прозрачная резинка «клячка» для мягкого высветления тона.
       Всё это я у нее со временем перенял.
       Я почувствовал, что рисовать предмет – значит сродняться с ним, понимать его жизнь, почти отождествляться. Тут мистика. Даже простой натюрморт нельзя хорошо изобразить без волшебства.

       Писал я и акварелью.
       Не люблю эту технику: мне никогда не удавалось избавиться от черноты. Прозрачные краски при смешивании дают бурую грязь, которая въедается в бумагу – и потом ни сухой кистью, ни даже губкой ее не вычистить. Особый темперамент нужен для такой живописи. Я всегда предпочитал масло, но сдавать-то предстояло акварель!

       

       Лена научила меня писать по сырому, варьировать угол наклона планшета с натянутой бумагой (краска ведь течет!), вытягивать лишнюю краску отжатой кистью. Но всё равно я эту технику не полюбил.
       А писал я часто на обороте обоев. Несколько рулонов извел.

       Однажды я сказал в процессе рисунка:
       - Ты знаешь, я решил идти в пединститут. Хочу работать в школе, и именно общеобразовательной, обычной – чтоб хоть немного поднимать шлангов через творчество.
       - Да бесполезно это! – взорвалась девушка. – Их надо в резервации или к стенке!
       - А Макусинский говорит, что неисправимых людей нет, – возразил я.
       - Дурак твой Макусинский. И еврей.
       Я промолчал. А вам поясню: шланги – это люди без цели в жизни, праздно шатающиеся, типичные пэтэушники. Среди сверстников таких мно-ого было… Не помню, это словечко только моё, или тогда его применяли?..
       Через несколько минут Лена вернулась к теме:
       - Ну не знаю я насчет пединститута… Ничему тебя там не научат. Впрочем, хозяин-барин. Но если надумаешь таки в Серовник, надо будет сдавать еще композицию.
       - А что это?
       - Многофигурный сюжет на заданную тему.
       - Типа «Боярыни Морозовой»? Это интересно…
       - Вот и я думаю! – подтвердила она. – Так что рисуй эскизы, а я тебе что-нибудь подскажу.
       - А я… это… людей рисовать не умею…
       - Делай наброски. В электричке едешь – рисуй. На остановке ждешь – рисуй. Все сэхэшатики так делали. Я на обход по два кило
набросков приносила.
       Оба завета я исполнил. Начал рисовать всех подряд и выдумал несколько сюжетов с человечками. А чтоб разобраться в анатомии, копировал из толстой книги Енё Барчаи, которая нашлась у папы. Лена эту книгу критиковала, но предложить что-то взамен не смогла.

         



Жидкий металл
       Я помогал ей и с… металлическим литьем.
       Одно из учебных заданий у скульпторов – отливать дома из свинца. Преподов не волнует, что это очень вредно. Фразочку «искусство требует жертв» они поняли буквально.
       Свинец сперва надо добыть. Я сделался рудознатцем. Бегая по дворам и помойкам, находил старый кабель в свинцовой оболочке, отпиливал кусок полотном от ножовки по железу, сворачивал большим кольцом и тащил домой. Вскрывал оболочку консервным ножом, провод выкидывал, а пластиночки мягкого металла вез в Лигово.
       Рассуждал так: чем больше я сделаю для нее, тем меньше ей придется делать с кем-то…
       Отливали мы вместе. Это вредно, но очень интересно! Так я дорвался наконец до возможности сделать из жидкого свинца что-то полезное, а не просто так парить над костром.
       Сначала надо слепить модель; это для Лены проблем не создавало. Затем снять с нее форму.
       И тут два варианта.
       Форма бывает цельная – или составная из нескольких кусков. Цельную снять проще: облепляешь модель гипсом – и вытапливаешь ее. Минуса тут два: 1) модель гибнет, 2) ее материал должен легко выплавляться.
       Глина не подходит, это ясно. Пластилин, как ни странно, тоже: при нагревании он становится вязкой кашей. Не вытрясти ее из формы.
       Годится лишь черная субстанция под названием «озокерит». Его мы купили в аптеке, сразу килограмм двадцать. Лепится он, как пластилин, но при нагреве на плите превращается в водичку и вытекает без остатка.
       Это чудно, однако выплавляемая модель должна еще и не иметь внутри каркаса. Его ж не вытащишь! А значит, скульптура для этого годится лишь очень простая, близкая к шару, без выступающих тонких частей. (Имейте в виду, что в руках-ногах статуй из глины, гипса или пластилина обязательно таится проволока. Иначе развалится всё.)
       Что делать, если модель сложная, пластилиновая и с каркасом? Снимать составную форму. Нужно продумать линии разъема кусков, чтобы внутри куска объемы шли «на выход», не мешая снять форму. Затем проложить по этим линиям гребни из квадратиков тонкой жести, вонзая их в тело модели (после их изъятия надо долго заглаживать раны). И потом уже оплескивать всё это гипсом.
       Чуть не забыл: к модели нужно прилепить литник (горловину, куда металл польется), а все выступающие части снабдить выпарами. Это отверстия наружу, куда будет выходить воздух. Без выпаров металл не доберется до выступающих частей.
       В общем, даже маленькая форма – это сложное инженерное сооружение. Неверно продумаешь – загубишь и отливок, и модель.
       И вот форма снята и высушена. Если она составная – плотно скрепляем куски бинтом. Кладем литником вверх в большую консервную банку из-под селедки, фиксируем тряпками и тащим в кухню.
       Вытяжки нет, конечно. Открываем окно (а дверь кухни закрываем, чтоб Норочка не ускользнула на фасад). В двух алюминиевых ковшиках плавим на плите мой свинец, добавляя туда олово, которое где-то сперла Лена. Всё это потрескивает и воняет: сперва выгорает грязь, потом начинаются ядовитые пары свинца. От плиты жарко, спина мерзнет от окна.
       Ковшик с чудесной жидкостью беру через несколько тряпок (тяжелый, гад!) и осторожно опрокидываю в литник. Валит пар и дым, из выпаров начинает сочиться расплавленный металл, всё страшно и волнительно.
       Несколько часов наше творение остывает. Затем Лена молотком и стамеской расколачивает форму (это она мне не доверяет), и на свет является монстр грязно-серого цвета, шершавый, с торчащим из брюха литником, а из рук – выпарами. Лишние детали надо отпилить, зачистить напильником неровности, что-то зашлифовать шкуркой… И нести в училище на обход.



Конец школы
       К середине десятого класса отношения сложились так: Лена – моя невеста, у нас светлое будущее. Однако если случится счастье, и ее позовет Он (Вадим, или предел мечтаний – Леонтьев), она не задумываясь уйдет к нему:
       - Курицей становиться не хочу, но ради Валеры…
       Почему я с этим мирился? Потому что влюбленность – это тяжкая наркотическая зависимость.
       Новый год я встречал в Лигово, преодолев громкий скрежет родителей. Почти ровно в полночь взорвалась хрустальная ваза с фруктами – просто так, никто ее даже не трогал! Пострадал один я: в меня впился осколочек. Мы решили думать, что это к счастью.
       Ночевал во второй комнате, с кошкой Норой. Наше взаимное недоверие понемногу испарялось.
       А сексуального возбуждения в адрес Лены я по-прежнему избегал. Был уверен, что высокая божественная любовь и низменная похоть несовместны. Отчасти ведь прав был! Состыковка этих двух состояний стала моей главной проблемой.

       В пасхальную ночь мы ездили на Смоленское кладбище. Интересовала нас романтика, а вовсе не богодейство – даже меня, писавшего биографию Иисуса. Лена же от церковности была бесконечно далека.
       Мы бродили по черному царству мертвых. Шумел ветер, вороны кричали, из-за бесформенных надгробий порой возникали таинственные прохожие – живые? Или нет?.. Окончательно замерзнув, мы входили в храм, где старушки треснутыми голосами пищат мантру:
       - Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…
       Войдя в третий раз, мы пробыли до конца службы. Блестящие одежды, ритм заклинаний, равномерные взмахи дымящегося кадила гипнотически воздействуют на психику, вводят в транс… Мешали только гнусные бабки, которые шпыняют новичков вроде нас:
       - Куда свечку поставил?! Не так крестишься! Голову наклони!
       Умному попу следует гнать таких процентщиц поганой метлой. Они могут навсегда отбить желание возвращаться в храм! Ведь для новичка они – главная часть богослужения. Потому что иерей, дьякон, иконы – где-то там, а старая сука рядом, в бок пихается и шипит.
       Потом мы в ночи пешком дошли до вокзала, забредая в подъезды греться. Пригревшись, засыпали стоя – и лишь усилием воли выгоняли себя снова на ветер.
       В Лигово полдня спали – конечно, врозь. А вечером началось что-то новое: я не мог смотреть на нее. Красота сводила с ума, хотелось обнять, наброситься! Не знаю, причем тут ночь на кладбище, но чувства и телесная страсть для меня соединились.
       Я мучился несколько часов, комментируя вслух свои эмоции, мы смеялись. Затем попросил ее дать руку. Согласилась она не сразу. И я ласкал ее пальцы, пламя полыхало во мне. Не знаю, сколько это длилось – но в конце концов мы сидели обнявшись, я дышал ее волосами, мы что-то бредили… Переживание сильнейшее! Никогда больше интимная близость не давала мне такого накала чувств.
       Да. Впервые я обнял девушку в 16 лет, весной десятого класса. Я был страстно влюблен в нее и изо всех сил старался возвышенно любить. Именно тогда первый телесный контакт стал самым ярким и самым уместным. Я благодарен судьбе за то, что не родился десятью годами позже – и «сексуальная революция» не коснулась моего детства.
       Дальше все наши встречи без свидетелей проходили в объятиях и поцелуях. Она подарила мне часы с выгравированной надписью «Моему Лешеньке. Люблю, жду. Лена». Вадим и Леонтьев между нами больше не стояли. Я был счастлив.

* * *

       В конце мая парней-десятиклассников всего района гоняли на военные сборы. Всем выдали противогазы, и я дома написал с ним натюрморт.



       Два дня мы ездили в Старый Петергоф, где во главе со своими военруками долго шли куда-то по шоссе, свернули в лес, а потом по бокам дороги начались эффектные взрывы. Песок сыпался на голову. Пиротехникой нам создавали настроение.
       Там оказалась воинская часть. Мы бегали полосу препятствий, рыли окопчики, затем с корягами наперевес вместо оружия шли на эти окопчики в атаку – вроде как отрабатывали тактику стрелкового боя. Обедали из полевой кухни. Солдатики чуть старше нас глядели на школьников снисходительно, но с завистью. Мы на них – сочувственно…
       На третий день нас повезли дальше, одну остановку не доехав до Луги. Там тоже что-то дислоцировалось (возможно, я выдаю военную тайну…)
       Мы бросали настоящие гранаты, только без взрывов. Затем нам выдали АК-74 и строго по учету – боевые патроны.
       Засунув их в магазин и держа в руках орудие убийства, я резко повысил самооценку. Ясно, почему некоторые так любят оружие: с ним ощущение своей значимости вырастает вдвое. Если субъект примитивен – то, наверно, и десятикратно… Я могу прямо сейчас расстрелять несколько человек – и никто мне не помешает! Я бог!
       Улегшись на бетон (голые локти песок колол), мы лупили по фанерным силуэтам врага. Тремя одиночными я промазал. На короткие очереди дали по шесть патронов, и я сбил две мишени.
       Стрелять мне очень понравилось, хотелось еще – но не дали. А вскоре в ушах противно засвистело, что продолжалось несколько дней. Видимо, от грохота пальбы меня настигла легкая контузия.

       При всей нелюбви к школе окончил я ее прилично. В аттестате четверки стоят по алгебре, информатике, географии, английскому и физре; остальные пятерки (12 штук). Но привилегий при поступлении аттестат не давал – для этого нужно то ли вообще не иметь четверок, то ли одну-две…


       Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz