сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 22
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:53

Первая часть   стр.20  стр.21  Вы здесь  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33


Излет СССР
       В марте 1987-го меня избрали комсоргом класса.
       Случилось это так. На комсомольском собрании (или на классном часе – они не различались ничем) классручка предложила мою кандидатуру.
       - А если я не хочу? – спросил я с места.
       - Ничего. Класс решит, – парировала она.
       Класс проголосовал против, я обрадовался. Но училка пошла конем:
       - Кто-то другой хочет на это место? А, ребята? Нет? Вот и давайте проголосуем за Лешу еще раз.
       Тут я набрал убедительное большинство. Должность спихнули.
       В прежние времена за такой пост цеплялись зубами: он начинал карьеру. Но на излете СССР коммунистическая деятельность потеряла всякий смысл.
       Чем занимался горбачевский комсорг? Я стал мытарем (почти тогда же узнав это слово). Моей работой было ежемесячно клянчить со всех по 2 копейки взноса, а потом в комсомольских билетах данников ставить оттиск «уплачено ВЛКСМ». Эта маленькая пластмассовая печать с кольцом вместо рукоятки была атрибутом моей власти, моей державой и скипетром.
       Чтоб осуществлять полиграфию, я долго чирикал ручкой по прямоугольничку на бумаге, затем притискивал туда печать и ставил оттиск. Хватало на 2-3 экземпляра, и нужно снова чирикать… Занимался этим, конечно, на уроках: не своё же время гробить?!
       Еще меня изредка гоняли на нудные общешкольные «планерки». Планеров и прочей авиации, как вы понимаете, там не наблюдалось…

       В 1991-м пришла мода прилюдно жечь свой партбилет. Функционеры, сделавшие головокружительную карьеру, гадили на свою бывшую кормушку особенно торжественно. Того требовала грядущая карьера.
       Я же из ВЛКСМ не выходил – просто забыл о нем, и он мирно скончался. А членский билет и сейчас у меня. Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым…


       В том же марте 87-го ломали гостиницу «Англетер» – ту самую, где Есенина убили троцкистские гады. Здание вроде бы обветшало, и построить копию вроде бы было проще, чем ремонтировать. Не знаю, правда ли это.
       "Общественность" начала пикетировать против сноса – дескать, не трожь подлинник, связанный со святым именем поэта! По Исаакиевской площади стало трудно перемещаться.
       Так проявилась «демократическая стихия», которая вскоре захватила всю страну. Сомневаюсь я в ее стихийности... Некие силы рушили Союз, их послушной куклой был даже генсек Горбачев. «Массовое недовольство властью» входило в их планы. Митинговая свобода орать и ругаться воспевалась как «преодоление замшелого тоталитаризма».
       Скорей всего, активисты «за Англетер» были платными агентами наших геополитических врагов – как и все прочие «правозащитники» и «либералы».
       Гостиницу снесли. На ее месте долго зияла жуткая пустота…
       А чтоб у народа не сложилось впечатление, что демократы бессильны, примерно тогда же организовали «снос дома Дельвига» на Владимирской площади. «Общественность» его тоже бурно защищала – и отстояла.
       Эти будто бы чисто архитектурные события на самом деле готовили обрушение СССР.

       Школа не отставала от либеральных новостей: у нас появился предмет «Этика и психология семейной жизни». Вела его, кажется, химичка…
       Следовало рассказывать о сексе и прочих неудобных вещах. Училка потела и томилась – и в основном читала нам статейки из новомодных журналов. Пытались обсуждать фильм «Маленькая Вера»…
       В стране начали говорить о «синдроме иммунодефицита». На "этике" его тоже обсуждали - в основном примерно так:
       – Знаешь лучшее лекарство от СПИДа?
       – Ну?
       – Спиодин.
       А я выдумал собственный вариант лекарства: «иммуниэль» (услышав звон о существовании скабрезной книги с почти таким названием)…
       Нужно ли половое воспитание в школе? В принципе – да. Только чтоб его не химичка вела… В 15 лет ребенку уже пора знать некоторые основы «этики и психологии», но сообщать их надо спокойно, а не с натужной ухмылочкой. Где взять таких специалистов? Их и сейчас нет, не то что в позднем СССР.

       Страна менялась даже пищеварительно. Явились небывалые продукты «йогурт» и «кетчуп». Названия пугали своей нелепостью, и я долго не решался их пробовать.
       Зато исчез мой любимый сладкий «сливочный сыр» в пластиковой коробочке. И сметана всё чаще попадалась крупинчатая, невкусная. Говорили, что ее готовят из порошка, разбалтывая водой.

       Кое-что ценное с советских времен еще сохранялось.
       Например, каждый в классе выполнял некую обязанность перед другими. Имелись физорг, редколлегия, политинформация, культмассовый сектор и т.д.
       Вроде это пустая формальность; «общественную работу» высмеял Эльдар Рязанов в «Служебном романе», и все ржали… Но ведь это создавало у нас чувство коллектива, единого целого! Жив лишь тот народ, который ощущает себя народом, а не скопищем индивидов. Либералы внушили нам эгоизм, «каждый за себя», «я – центр мира» – вот всё и развалилось…
       Мы регулярно чистили окрестности школы: подметали листья, скалывали лед, снег сгребали с тротуара. Мыли пол в самой школе. Вроде чушь: школьник учиться должен, а это дело дворника! Но так нас учили понимать свою ответственность перед окружающим миром.
       Пару раз в год собирали макулатуру. Каждый обязан был притащить пачку; приёмщик (зачастую почему-то я) всё это взвешивал и записывал вклад каждого. Чемпиона хвалили на собрании, а классы соревновались по общему весу. Особого энтузиазма мы от этого не испытывали, но что-то внутри откладывалось…
       Не знаю, куда потом шла эта бумага – может, и на свалку. Но мы верили, что спасаем деревья, Родине помогаем. И это очень важно для формирования личности!
       Чем личность отличается от индивида? Индивид – по определению эгоист, он занят только собой. А личность (не забывая о себе) всегда помнит и о целом.
       Сборище индивидов обречено на вымирание.
       Общество личностей процветает.
       Такая вот маленькая разница…

* * *

       Кстати о «Служебном романе». Фильм-то вредный, типичная либеральная «фига в кармане»!
       Смотрите. Показано статистическое учреждение всесоюзного масштаба: директриса подчиняется непосредственно министру. Что такое статистика? Единственный способ грамотно вести народное хозяйство. Без точного учета результатов нельзя планировать производство. Короче: плохая работа этого учреждения развалит страну.
       Вначале оно работает прилично, все заняты делом. И нам внушают, что директор – мымра, дура и урод.
       Затем герой Мягкова устраивает шапито и влюбляет ее в себя. Он милый и душевный? Его мотив – любовь?
       Как бы не так. Вспомните: что он делает при первом же успехе? Втихаря глумится над начальницей («любимой»): по-жлобски закидывает ноги на директорский стол и втыкает на башмак очки. Он ведь ее изображает в виде ботинка! Это верх отвращения – точнее, ненависти – к грамотному и полезному для страны руководству! (Напомню: забрасывание ботинками – в некоторых странах предельное оскорбление.)
       Новосельцев – типичный диссидент, еще и трусливый. Он даже на кухне побоится ругать страну – лишь наедине с собой.
       После секса, полностью обнаглев, герой Мягкова первым делом открывает жопой директорский кабинет и ею же садится на стол. И вырывает средства связи: «Чтоб твои министры нам не мешали». Чем снова выражает свою ненависть к руководству. И режиссер внушает нам, что это хорошо!
       Калугина видит это и всё равно ведется на его дальнейшую игру. Почему? Потому что уже стала дурой из-за «любви»! Она поддалась на либеральную замануху «индивидуального счастья» и забыла об обществе – в итоге потеряет всё.
       Первые шаги на пути к «счастью»: секретарша наглеет и покрикивает на нее. Затем Калугина впервые в жизни опаздывает на работу. Всё это показано нам с умилением: мол, становится человеком… В финале она полностью ведется на провокацию и уже собственными руками расшвыривает документы и ломает мебель. Теперь и она разрушитель. Хэппи энд.

       Кто такой Новосельцев? Второе «я» режиссера, голос за кадром. Он начинает фильм язвительной фразочкой «Как всем известно, труд облагораживает человека». Первая фраза произведения очень важна! Вообще вся вступительная тирада – чисто диссидентское глумление над государством.
       Многозначительна его шутка насчет «Мальборо»:
       - И дым отечества нам сладок и приятен…
       Ясно, какую страну он втайне считает отечеством?
       Работник он плохой, это многократно подчеркнуто. Почему? Он что, ленив или бездарен? Нет. Просто его бесит работать на «эту страну» – как любого диссидента.
       А помните его последний наказ сыну перед школой?
       - Не смей мазать стул воспитательницы клеем!
       Частицу «не» разум не воспринимает. Так что это прямое указание к действию… Нагадь руководству!
       Нет, я не говорю, что он врет от начала до конца, и Калугина ему нисколько не нравится. Люди диссидентского типа всегда стремятся себя оправдать, выглядеть ангелами. Наверняка он внушил себе, что искренне любит директрису: карьеристской мразью чувствовать себя неуютно. Кроме того, он прется от возможности ей «покровительствовать», быть «выше» ее. Так что там целый набор.

       А единственный положительный персонаж фильма – герой Басилашвили. Все привыкли считать его гадом, но давайте подумаем. Он постоянно занят работой (и единственный не в курсе сплетен о «романе»!) Дура и шлюха Рыжова достает его своей «любовью», пользуясь отъездом мужа. Какая там, на фиг, любовь?! Та же жажда карьеры, которая движет и ее другом-копией Новосельцевым. Отхватить более успешного мужика – вот и вся любовь.
       Или вы сомневаетесь, что она бросила бы мужа, если бы Самохвалов поддался (как Калугина поддалась Новосельцеву)? В тот же день бы бросила!
       Единственный недостаток замдиректора: любит похвастаться достижениями. Однако не жаден, готов ими и поделиться…
       Зачем он посоветовал Новосельцеву приударить за начальницей? Потому что считал его своим человеком и надеялся с его помощью улучшить управление – исключительно для пользы дела. Нормальная логика нового начальника.
       Видя творящийся бардак, он открывает директрисе правду. Мы ведь лишь со слов Мягкова знаем, что он «раскаялся и полюбил» – но вы внимательней посмотрите… В каждом его действии виден точный расчет, он анализирует реакции Калугиной и поступает соответственно. Зачем ему скромное место начальника отдела? Муж директрисы – гораздо круче. К этой цели он и идет всю вторую серию.
       Итог: учреждение развалено, все счастливы. И Рязанов внушает нам, что карьеристы, диссиденты и шлюхи – прелесть какие милашки, а честный работник – гад.
       Сделано это чрезвычайно талантливо, даже гениально, и потому еще более вредно. Этим фильмом Рязанов нагадил России хуже, чем Солженицын всеми своими опусами. Фильм снят в 1977 году – и целых десять лет формировал мировоззрение людей, готовил «перестройку».
       Тяжело об этом писать, потому что этот фильм я люблю с детства и пересматривал множество раз. Но приходится сопоставлять факты…

       Последние слова произведения так же важны, как первые. И вот финал фильма:
       - Ненавижу!
       - Куда едем?
       - Прямо.
       И чегеваристый водитель («символ свободы») везет их прямо – то есть к светлому будущему. В котором мы с вами и живем: развал всего, унижение страны, торжество либерализма…

* * *
      Настоящее свидетельство выдано Кофанову Алексею Николаевичу в том, что он (она) в 1983 г. принят(а) в Музыкальную школу ДК им. Володарского и окончил(а) полный курс обучения в 1987 г. по классу гитары. На выпускных экзаменах показал(а) следующие результаты:
      Специальный класс – 5
      Сольфеджио – 5
      Теория музыки – 5
      История музыки, музыкальная литература – 5
      Руководитель МШ: А.С. Скиба
       Истек девятый, предпоследний класс. Я окончил музыкалку по гитаре, а ф-но решил бросить, успешно отучившись два года. Ведь, подражая Лене, я утвердился в пути художника и надумал поступать именно в изобразительное заведение - а музыкальная учеба помешает готовиться…
       Куда поступать?
       Питер предлагал варианты: Академия, Муха, архитектурный факультет ЛИСИ и художественно-графический – пединститута.
       - В Академию ты не поступишь, там уровень, – отрезала Лена. – Муха – прикладнуха, там на рисунке колбасы катают.
       Что означает сей научный термин, я тогда не понял. Но потом мы сходили с ней на выставку студенческих работ Мухи, и я увидел, что учиться там действительно нечему.
       - А давай к нам, в Серовник? – продолжила возлюбленная. – Правда, у нас тоже уровень, но хоть не заваливают, как в Академии…
       Но родители с училищем не согласились:
       - Зачем тебе это среднее образование? У нас в семье у всех высшее!
       Ну ладно… Значит, либо ЛИСИ, либо пед Герцена.
       Я начал энергично рисовать натюрморты, которые сам себе ставил – уж как умел. Папа помогал мне в этом мало: сам он художественного заведения не окончил (напомню: они с мамой познакомились на филфаке ЛГУ). Так что в учебно-рисовальных делах Лена его превосходила.
       Но и она мне толком помочь не могла, потому что встречались мы по-прежнему лишь изредка и вдали от дома.

         



Зоопарк
       На летних каникулах мне повезло: страшный бондаренковский провал на 90 дней не повторился.
       Вот одна из наших встреч.
       Утром жду в круглом зале метро «Балтийская». Глаза гудят всматриваться в поток с эскалатора – но скверно, если не замечу ее первым. Так почему-то повелось.
       - Привет, Лен!
       - Привет. Это что, всё?
       - Всё. А что?
       Содержательный диалог относился к моей куцей пачке бумаг. У нее – здоровенная папка, резинкой перехваченная. Мы планируем делать наброски с животных, которые не позируют – чем отлично развивают зрительную память.
       Сощурились от солнца. Вдвинулись в толпу, ждущую десятого автобуса.
       - Вот народцу расплодилось… – ворчит Лена. – Куда они все прут? Автомат бы…
       Вырулила желтая развалюха десятого номера. Мы сели рядом на коричневую кожу, но скоро я встал из нервов. Лучше стоять, чем напряженно высматривать, кому уступать. На мое место плюхнулся толстый милиционер. Мы засмеялись.
       Прибыли. Рисуем. Да-а… У Лены выходит, мягко говоря, малость лучше… А вокруг гуляки праздные:
       - О, сибирский козел. Сибирский. Пап, почему сибирский?
       - Это козел. Сибирский? Сибирский! Значит, в Сибири живет. Да.
       - Мама, пойдем к медведям. Где обезьяны?
       - Сибирский козел. Сибирский!
       - Папа, тетя рисует. Смотри, и дядя рисует! Подсади. Ну подсади!
       - Сибирский козел…
       Кончаем рисунок и отходим.
       - Да-а, Лен… Что, каждый раз так?
       - Конечно.
       - Хм…
       У зверей тоже есть промоушен: одни раскручены, другие не очень. Все животные равны, но некоторые равнее…
       Самый модный – слон. Большой потому что, и на носу фиговина дефицитная. Бегемот – тоже звезда. В Питере нет ни того, ни другого, поэтому Зоопарк уступает в популярности всякому там «Октябрьскому» залу.
       Другие известны по сказкам: зайчики, волки, медведи. Дети радуются, но отходят разочарованно: не похож. Подлинный заяц не тянет на зайчика из «Ну погоди». Детишки горько ощущают подмену.
       И совсем уж никому не нужны всякие капибары, тапиры и антилопы орикс: имена не раскручены. Не соберет енотовидная собака зал…

       Облака сияют, как синтетическая вата. Справа сверкает Петропавловка.
       Лена работает углем, мелом, тушью, ретушью – а я одним несчастным карандашом. Рисуем лебедя и пеликана. Кондор изловчился откусить уголок рисунка и жует бумажку увесистым клювом. Псисы. Птицки.
       Идем к кисам. Все спят. Львица нецарским  макаром валяется на спине. Хозяин рядом – грива и раскинутые лапы.
       - В Русский не успеваем. Зря белые штаны надела, – сообщает Лена. Нет так нет… Лишь бы не расходиться пока. Бредем в Петропавловку через деревянный мостик. Оглянувшись, обходим железную трубу поперек дороги и поднимаемся на крышу бастиона. Все травкой заросло, дальше камни – и Нева внизу. (Это сейчас там все шляются, а тогда нельзя было.)
       Впереди идут еще двое.
       - О! По святым местам! Как можно! Скинуть бы их! – восклицает Лена.
       - Какие святые места? (Улыбается, не отвечает.) Что за места?
       - Ты не смотрел «Как стать звездой» – не поймешь.
       Я догадываюсь, но не отстаю.
       - Ну Валера песню пел и вот здесь ходил.
       Ага. Без Леонтьева шагу не ступить.
       Она снимает кофту, садится на нее, руки до плеча голые. Я в трех шагах. Дико хочу обнять, прикоснуться. Мы одни, никто не видит…
       Ежусь, усмехнувшись. Ладно…
       Долго сидим вдвоем. Говорим об искусстве, о Леонтьеве. Души понемногу приоткрываются друг другу…
       Вдруг двое легавых. Лена пугается:
       - Что делать?
       - Сидим работаем. В чем дело? – отвечаю я, усиленно высматривая панораму. Шаги всё ближе… Малоприятно.
       - Сюда нельзя! Вы что тут делаете?
       - Работаем.
       - Разрешение есть? Уходите немедленно!
       - Ладно…
       Легавые направляются к той парочке, мы тихо смеемся.
       Жалко, что кончилось… хорошо было на этой крыше… Забавно, теперь это и для меня святые места!
       Облачаемся в толпу и сразу теряем близость. Маски – к бою…
       Едем. Лена сидит. Говорит, что никогда не уступает место. Нехорошо как-то… Я стою над ней, оберегая от натиска людей.
       Нелепо. Я словно не с ней, еду один и воображаю ее. В то же время знаю, что стоит опустить голову – и она здесь…
       Я не чувствую ее. Какая-то она чужая, и я устал. Может, просто устал, а может, от нее…
       Смотрю вниз. Высокий гладкий лоб, зачесанные волосы, пятнистый нос, и на лбу пятнышки. Под носом удивительно утиная вытянутая губа. Господи, неужели это она? Неужели Она?
       Я стискиваю зубы. Эта утиная губа… Не видел раньше. Вон у дядечки напротив вроде нормальная губа…
       Да что это?! Она здесь, а я думаю невесть что! Как так? Кто она мне?
       Я равнодушен и сух. Устал. Идем до тамбура, вяло разговариваем. Мне вдруг становится тоскливо, и я предлагаю ей завтра писать.
       - Ладно. Поехали в Стрельну.
       Сутуло ухожу, не дождавшись отхода электрички. Люблю или нет?

* * *

       Пако де Лусия продолжал врываться в мою жизнь. Тем летом в кино показали испанский фильм «Кармен» – о постановке сюжета Мериме в современной студии танца фламенко, где страсть перетекла со сцены в реальность. Роль гитариста этой студии исполнил Пако.
       Он почти не говорит и не участвует в действии – лишь играет музыку. Но он единственный положительный персонаж! В сравнении с прочими испанцами его лицо – образец интеллекта и одухотворенности. Не знаю, входило ли это в замысел режиссера…
       Фильм мы смотрели с Леной. Я настолько увлекся экраном, что почти забыл о ней.
       А потом впервые уговорил ее зайти ко мне домой. Так я ее легализовал (познакомил с родителями). Чаю попили, и она даже слепила из кусочка красного пластилина голову Пако. Признаюсь, не особенно похоже – но всё равно я хранил ее много лет. Она приобщала меня и к любимой, и к гитарному кумиру.

       А вскоре я оказался и у Лены дома. Жила она возле железнодорожной станции «Лигово», это юго-западный край города, дальше область. Сразу за станцией начинается деревня Старопаново и бескрайние поля…
       Но ее дом – здоровенный «корабль», над которым, грохоча, взлетают лайнеры с аэропорта «Пулково». Такой вот город контрастов.
       Поразило меня изобилие скульптуры из серо-бурого пластилина: голые девки и парни с воткнутой в поясницу толстой проволокой каркаса, лошади; головы из гипса… А на комнатных дверях маслом писанные сцены из конской жизни.
       Дома оказалась ее мать – тетка объемистая и вроде бы душевная. Общались в первый раз недолго, но она успела сообщить, что:
       - Нам, инженерам, по всему Союзу платят одинаково. Но на юге пальто не нужно, и абрикосы сами с ветки падают. Где справедливость?
       И:
       - Надо открыть границу. Тогда все уедут в Израиль, а мы останемся.
       Так впервые поднялась антисемитская тема, которую мать Лены педалировала постоянно. В тот раз она продолжила:
       - Ну посмотри, все успешные музыканты – евреи. Стадлер, Слонимский, Шостакович, Вадим Репин, Коган… Кого ни возьми! У них схвачено всё.
       - И Чайковский еврей, – поддержала Лена. – Брата его как звали? Моня. Значит, Моисей.
       Мне стало неловко, и я тихонько возразил:
       - Ты что, не знаешь? Вообще-то он Модест…
       - Да?.. – она смутилась, потому что припомнила. – Ну и что? Модест – всё равно еврей.
       Эта уверенность меня пошатнула, и я потом специально изучал вопрос. Нет, никаких еврейских корней у П. Чайковского не обнаружилось, как и у Шостаковича.
       Интересно, зачем антисемиты приписывают к евреям даже тех, кто близко не стоял? Среди них и так изобилие талантливых и знаменитых – зачем лишних добавлять?
       Тогда я этого не понял. И лишь гораздо позже догадался: мать Лены сама была еврейкой – и почему-то скрывала это (что странно, поскольку евреев в СССР никогда не притесняли – скорей наоборот). Скрывала - и разыгрывала бурный антисемитизм. Но возвеличить своих все-таки хочется – вот она и объявляла евреями всех достойных людей поголовно…
       Мне вообще порой кажется, что антисемитизм – исключительно внутриеврейское дело.

       Третье впечатление визита в Лигово: с дивана на меня настороженно глядела сиамская кошка с хвостом длиной в мой мизинец.
       - Никто не рубил, это порода такая, – пояснила Лена. – В Древнем Египте они жили во дворцах, а на хвостике носили золотое кольцо. Норочка, девочка, иди ко мне.
       - Мя.
       Я к кошке тоже отнесся напряженно, потому что всегда слышал, будто сиамки злые. Не знаю, кто распустил такую глупость…



Десятый класс
       Вышло то, чего я боялся. Учебный год начал растаскивать нас. Встречаться мы стали реже, душевность пропала.
       Примерно раз в неделю я ездил к Лене на вечер. Разминал ей холодный тугой пластилин, а она лепила и рассказывала, что в СХШ (она окончила специальную художественную школу при Академии) была забава:
       - Бритвочку искрошить и младшему классу в глинку насыпать.
       Надеюсь, сама она этого не делала, но вспоминала увлеченно…
       Я протирал ей глину через сито, делал задания по черчению, однажды смастерил макет стены дома для ее мемориальной доски Балакиреву. Она при мне звонила Вадиму, беспокоясь, почему тот не пришел на анатомию – то есть я был вроде приятеля. Даже советовалась со мной, как бы его в нее влюбить…
       Потом вдруг мы тепло рассуждали о нашей любви, о том, что начинаем чувствовать друг друга телепатически. Порой убредали в поля за железной дорогой и гуляли там часами.
       А в следующий раз она спрашивала ледяным тоном:
       - Ты чего, собственно, пришел? Тебе заняться нечем?
       После таких заяв я, конечно, хотел всё прекратить. Пару дней не звонил, но во мне начиналось христианство: дали в щеку – подставь другую. Ты на нее обиделся – а может, у нее проблемы; не будь эгоистом. Согрешившему против тебя прости до семижды семи раз. Любовь долго терпит, не ищет своего… – и далее по тексту.
       Разумеется, я от нее просто психологически зависел, меня тянуло к ней (и закидонами она эту цепь укрепляла – может, и не желая того). Однако без христианства мне труднее было бы выдумывать благовидную отмазу, чтоб ей звонить.
       Как бы то ни было, на Лене я учился любить в высоком смысле слова. В конечном счете это оказалось для меня полезным.
       Спросите, почему было не отрабатывать это на родителях?
       Да потому, что ситуацию «я и родители» мне дали изначально, и в ней я играл заведомо подчиненную роль. Не зависело от меня ничего.
       Ситуацию «я и Лена» творил я сам – и отчасти руководил процессом. Для меня крайне важно было создать самому что-то серьезное в своей судьбе.
       Частично я выразил свое состояние в школьном сочинении. Напомню, Тамара (учительница литературы) относилась ко мне по-особенному, порой позволяя писать нестандартно.
       Вот этот текст.


Читая стихи Маяковского о любви…
       Маяковский открыл для меня поэзию. До него я не понимал: зачем вообще все эти рифмы, ритмы? Прозой же можно!
       Нельзя. Маяковский доказал.
       Он открыл мне и любовную тему. Сколько я ни читал других поэтов – ничего похожего. И ничего интересного. А главное – всё одинаково. (Разумеется, мнение субъективное, разумеется, различие есть, и есть хорошее – но я пишу про Маяковского и имею право объединить остальных в толпу.)
       Видимо, это свойство – мужественность. Другие поэты в сравнении с ним неизбежно начинают подсюсюкивать. Для Маяковского в любви «должен пламенеть красный цвет моих республик». Разумеется, не в этом причина особого настроения его стихов, но это очень с настроением связано. Не потому пишет мужественно, что «должен пламенеть», а потому «должен пламенеть», что Маяковский – личность, пишущая мужественно.
       Маяковский пишет действие. Не статичное описание переживаний, а само действие.
Приду в четыре, –
сказала Мария.
Восемь.
Девять.
Десять.
       Описывают издали (в упор не опишешь) – то есть сглаженно, упрощенно, замыленно.
       Маяковский пишет из глубины переживания. Не фиксирует его со стороны, а кричит из потока. «В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав», – это только может произойти, это в будущем, но Маяковский пишет из настоящего, из центра.
       Такой взгляд гораздо реалистичнее, чем описание. Мы не можем оглянуться на свою жизнь со стороны и спереди; мы всегда в потоке, всегда в центре.

       Маяковский необыкновенно богат. Он владеет своей громадной душой, душой Поэта.
       В стихотворении «Ко всему» – обида на всё, злоба, всесилие ненависти («убьете, похороните – выроюсь!»), отвращение ко всему… современному. Стихотворение 1916 года. Да, та любовь, полная измен и пошлости, заслужила его ненависть.
       А к «грядущим людям» он обращается: «Вам завещаю я сад фруктовый моей великой души». Его душа огромна. Не для того времени.
       Но для нашего ли?
       Увы. Не оправдали мы его надежд. Ведь нам же, нам завещал он свою душу! Переадресовываю дальше. Лет так на…

       Всё же, признаться, взял я эту тему сочинения не столько ради стихов, сколько ради любви.
       Сейчас буду придираться к строфе:
«Любить –
                это с простынь,
                                       бессонницей рваных,
срываться, 
                ревнуя к Копернику,
его,
      а не мужа Марьи Иванны,
считая
           своим
                     соперником».
       Любовь? А не влюбленность?
       Исхожу я вот из чего: раз существуют эти два понятия, не должны же они совпадать! Влюбленность – это когда Он (объект) нравится внешне, когда Его лицо снится нам и грезится, когда мы без него жить не можем. Необходимейшая черта – ревность. Фундамент влюбленности – эгоизм. Мы хотим, чтобы Он был с нами и только с нами, его желания мы не учитываем. Сломить и добиться взаимности!
       Гром не грянет, мужик не перекрестится. Попусту я не теоретизирую. От практики, от жизни всё идет.
       Есть Та, в которую я полгода был только влюблен. Смею полагать, что сейчас я ее уже люблю.
       Ее жизнь поднялась для меня на один уровень с моей. Меня интересует всё, связанное с ней; и это не любопытство, это нужно. Чем лучше я буду ее знать, тем больше смогу дать ей. Я помогаю ей физически, помогаю духовно: переживаю, сочувствую. Я беру на себя некоторые ее трудности, принимаю решения за нее (вместе с ответственностью за решения, конечно).
       Уверяю также, что я подавляю в себе ревность, чувство низменное и неблагородное. Я в нее верю; раз ей кто-то, кроме меня, нужен, значит, нужен в самом деле.
       В дальнейшем я надеюсь на телепатию между нами. Да, я верю в общение любящих людей на расстоянии.
       Но «не заботьтесь о будущем». Поживем – увидим.

       Итак, ревность к Копернику меня сильно смущает. Другими словами, я почти отказываю Маяковскому в любви. «Почти» – потому, что очень уж многие писатели пишут о влюбленности, а называют ее «любовь».
       Мало любви в литературе. Или то, моё – слишком прозаично? У них вон страсти пылают, ревности, револьверы! А я со своей «помощью», «сочувствием»… Но не поверю я, что нужно смотреть на лицо, ревновать и думать о себе, а не беречь, сочувствовать и защищать!

       Вот дальше я согласен с Маяковским:
«…когда
             докипело это,
из зева
           до звезд
                        взвивается слово
золоторожденной кометой».
       Без любви искусства нет. Это я уже, помнится, говорил, но гениальную мысль повторить не грех. Трудно сказать, мог ли бы я творить без любви. Потому что люблю с рождения. Люблю нескольких людей, люблю город, люблю родину, люблю искусство. Не пробовал не любить.
       И сочинения писать люблю. Но всё хорошее когда-нибудь кончается.
       Вот и завершаю.
       18 января 1988


       Читать дальше
Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz