сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 11
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 17.08.2017, 18:36

стр.1  стр.2  стр.3  стр.4  стр.5  стр.6  стр.7  стр.8  стр.9  стр.10  стр.11  стр.12  стр.13  стр.14  стр.15  стр.16  стр.17  стр.18  стр.19  Вторая часть

Эон 4. Любовь
Предвестие

       Мне близилось двенадцать. Близилась душевно-болезнь, безмерно разрекламированная в книжках. Лишь годы спустя я понял, что это болезнь – когда преодолел авторитет всяких там Тургеневых. В сущности, с великих писателей следует стрясти компенсацию.
       Впрочем, именно это состояние было самым ярким; в некотором смысле только тогда я начал жить. Так что странная связь вырисовывается между понятиями «жизнь» и «болезнь»…
       Благодаря тому, о чем сейчас пойдет речь, возник хоть какой-то смысл ходить в школу. Это меня спасло. Дело в том, что в 5-6 классах я не вылезал из простуд с осложнениями на сердце – организм бунтовал против бессмысленного торчания на уроках (это называется "школьный синдром"). Предел настал. Но шляться туда все равно заставляют! И не явись стимул, я мог заболеть тяжко, схватить что-нибудь вроде паралича. Организм мудр…
       И если уж совсем честно – это главное событие первых моих пятнадцати лет, там истоки множества дальнейших фактов. Поэтому излагать я теперь начну подробно и бережно.

       В начале зимы класс пришел в кино – нас культурно просвещали. Я и Светочка (соседка на русском) случайно явились первыми. Хлопья кружили, падали, заставляли щуриться, делали мир смутным и загадочным, опускались на Светочку, словно в сказке… Она улыбалась сквозь снег и казалась страшно близкой.
       Эта девочка начала волновать – так, немножко. Портфель ей я не носил, волосьев не дергал – я лишь пробовал готовность сердца. Новым мечом можно и веточки порубить перед боем…
       Скорей всего, она даже ничего не почувствовала.

       Близилась весна, и что-то во мне происходило совсем новое. Радостная тревога, предчувствия неясные, воздуха казалось мало – будто перед прыжком в пропасть. Наверно, так чувствует себя змея, готовясь впервые сменить кожу.



Пришло!..
       После уроков согнали на пионерсобрание, от скуки в тысячный раз пялюсь на заспиртованную гадость, на линнеев всяких по стенкам… Чего там обсуждать? Будто что от нас зависит!.. Кабы класручка биологиня Надежда над душой не висла, сроду бы не собирались.
       И в желудке пищит: школьная столовка кормит так, что мы к ней близко не подходим. А у меня еще добавочно свербит, по своей причине. Уж полчетвертого, наверно… Нельзя дольше. Но прямо Надежду трясти боязно, лучше соблюсти субординацию. Вон звеньевая Банда впереди, в спину пихну:
       - Юль!
       - А?
       - Мне в музыкалку пора…
       - Сейчас, – руку подняла. – Надежда Дмитриевна, Леше на музыку, можно? – и, вновь оборотясь, улыбнулась лучезарно. Я, как штангист, рванул вес портфеля и удрал. Тридцать завистливых взглядов в спину вонзились.
       Надо же, молодец: помогла! Я и не надеялся…
       Бегом домой, двадцать минут на еду – и вперед. Тетрадки не забыть. Письменное сольфо сделал, а устно надо было номера петь. Сейчас, петь я еще буду! Я полгода эту дурацкую теорию вообще гулял, но потом убедили: диплома, мол, не дадут. Может, он и пригодится, этот диплом…
       Музлитература еще ничего: симфонии всякие слушаем. Я их и так почти все знаю, дома есть на пластинках. А сольфеджио – дурь: песенки петь с листа, еще и рукой махать, будто дирижируешь. Кем?! Оркестра-то нет никакого! Чего махать вхолостую?.. Хорошо еще, обязательного фано нет. В некоторых музыкалках, говорят, даже в хор загоняют. Вот уж такого добра даром не нать…
       Подьяческая. Возле канала стена сквозит старинной надписью «Виноторговля братьевъ Андреевыхъ». Туманно-черное на желтом. Привет из прошлого века. Надо же, не хочет Петербург умирать! Закрашивали его, закрашивали… Не то что «Граждане, при артобстреле» на Невском – ее каждый год подновляют.
       Теперь направо по Плеханова. Солнце такое яркое! Воздух пахнет чем-то особенным, трепетным. Снег еще лежит местами, деревья голые, но уже ясно – зиме конец. Волнение какое-то, беспокойно и радостно, хочется заорать или помчаться сломя голову. А Банда – нормальная девка, правильная. Попросила за меня! Я ее раньше не замечал – а она, оказывается…
       Чего это я о ней?
       Да ладно, пусть! Настроение хорошее, почему о ней не подумать? Не она бы – я б еще там томился…
       Музыкалка. Сейчас с Кирюхой над Плазовским постебемся.
       Преподавательницы с удивительным именем Агнесса Стефановна еще нет, группа слоняется в коридоре. Кирилл Честнов здесь уже – мой сосед по парте, щупленький пианист, слегка похожий на Шерлока Холмса из нового фильма, только рыжий. И Плазовский здесь. Этот – мой коллега, мы от скуки записали его в инопланетяне.
       - Привет, – говорю я Честнову. – Домашку сделал?
       - Мелодию? Три штуки.
       - Да? А я четыре.
       - Ну, ты прям Бетховен!
       Это нам задавали: сочинить мелодию на последовательность четырех трезвучий. Надо же, как композиторы!
       - А обращения выучил? Я что-то секстаккорд с квартсекстом путаю. Что там в басу?
       - Э… Третья и пятая, – отвечает Честнов. – В квартсексте пятая, точно. Ну что, тест на инопланетность?
       Алчно глядим на Плазовского. Впрочем, настроение солнечное, даже стебать не хочется. Чего мы к нему прицепились? Солнце за окном, по двору бегут ручьи. Баянистка на меня смотрит. Ага. Как в прошлый раз. Она на кролика похожа – но все равно это очень приятно…
       Явилась красавица Стефановна. Она мне слегка нравится… но очень строгая. Улыбается как Снежная Королева, не то что Банда…
       Лучисто как-то на душе – даже не знаю, отчего. Всё получается: и диктант написал удачно – одна нотка не та.
       Вернулся домой, лег спать – и вдруг Юлина улыбка засияла перед закрытыми глазами. Просто так, незванно! Будто телевизорчик включился. Я постарался ее не отпускать, любовался неотступно – и было мне удивительно светло.

       Не люблю набоковское словечко: пошлое оно, плоское очень – однако прижилось. Чтоб лишнего не объяснять, воспользуюсь им тоже. Хоть и коробит…
       Юля была настоящей «нимфеткой» – очаровательной девочкой-бесенком особого возраста (где-то от восьми до четырнадцати).
       Бывают девчонки-ангелочки, застылые в одном выражении: я цветок, смотрите на меня. Действительно, любуешься. Пять минут. Потом от однообразия начинает тошнить…
       «Нимфетка» – другая. Говорят, можно вечно глядеть на пламя. Но что пламя в сравнении с ее лицом! Тончайшие переливы мимики, смена настроений, которым она отдается целиком, искренне – ничуть не боясь показаться некрасивой… Боже, как это завораживает! Та же девушка позже удолбается, непосредственность ей отшибут, лицо превратится в набор масок. Но сейчас…
       Таким лицом можно любоваться бесконечно, учить подробности наизусть – и никогда не наскучит, потому что оно меняется ежесекундно. И фотография не поможет (я не просил у нее снимков – наверно, интуитивно чувствовал. Сохранились лишь три общеклассных – и везде она абсолютно разная. Ее лицо фиксации не поддавалось).
       Очень понимаю Гумберта Гумберта: только у совсем юных девочек бывают такие ясные, незамутненные жизнью глаза. Существа из иного мира, где вечный Крым. И трагедия – в невозможности соединиться, самому стать таким, обрести солнце. Гумберт пробует путь секса – увы, ложный, он никогда не дает истинного соединения. Секс не «плох» и не «хорош», он просто примитивен (основополагающие вещи всегда просты). Как говорят в Индии, чакра за него отвечает невысокая.
       Секс может быть духовным, но это ему несвойственно – как философии не подобает заниматься вопросами пищеварения.

      

       Впрочем, увы! – полноценных нимфеток в советской школе не бывает…  Главная цель этого заведения – задушить человека, убить в нем непосредственность и легкость. Юлю жизнь уже слегка придавила, и некоторая тоска в глазах читалась.
       Все равно, смотреть на нее было чудесным наслаждением. Собственно, ничего другого я не хотел, и сблизиться стремился, лишь чтобы чаще ее видеть. Это же безобразие: только переменки! Четыре раза по 15 минут…
       Я полюбил ходить в школу!
       С утра класс пасется у какой-нибудь унылой двери. За окном угрюмый сумрак, с потолка лампы-палки трещат. Спросонья башка тяжелая, наши вяло гудят, сейчас училка припрется. Всё в вязком тумане, мысли шевелятся еле-еле – и лишь Юленька сияет нездешним светом, украдкой любуюсь ей.
       Ее улыбка пронзает меня, как выстрел. Кайф несравненный! Увы, улыбается она другим… Я ничего не предпринимал – и вовсе не из робости. Нужна взаимность! Пусть девочка сама заинтересуется, пусть мы будем на равных!
       Позже я, как все, подучился «кадрить», иногда вроде успешно… Но опыт подтвердил: в девочкиных глазах должно что-то светиться в мой адрес, иначе ничего путного не выйдет!
       И я ждал, когда засветится.
       Класс успел посетить ЦПКиО, Ботанический сад, Токсово… В день этой поездки мне предстоял концертик, и всем пришлось вернуться ранним вечером. С нами ведь всюду таскалась классная – и одного меня нипочем не отпустила.
       Я пытался романтикой воспользоваться. Не морщась хлестал себя по рукам крапивой:
       - А что? Полезно!
       Девчонки аж взвизгивали от сочувствия – но как-то не она… Сев на пень, взгромоздил себе на колени корягу и начал репетировать Рондолетто Н. Коста, которое вечером следовало играть. Я гитарист, Юля, смотри! Ноль эффекта…
       Потом сожрали бутерброды у костра, а когда класручка отлучилась, затеяли игру в бутылочку. Вертелось на корнях натужно, с хромотой и стуком. Соединенные посудиной пары удалялись в лес (скорее ржать, чем целоваться), а я трепетно ждал… Но училка вернулась и игру скомкала.

       В жаркий день школу погнали на стадион института Лесгафта. Я шел рядом с новым другом Киселевым (Пиняев тускнел на глазах) и трубил краем рта – авось она заинтересуется? Трубил «Канцону» Франческо да Милано с пластинки «Лютневая музыка» – ее вскоре покрал некто Гребенщиков. Еще там есть пьеса Галилея, отца астронома, и упомянут дядька с ложечным именем Мельхиор. На лютне играет В. Вавилов. Фамилия неправильная, буква не та. «Вова Вовилов» – красивей бы было!.. Я никак не предвидел, что буду учиться у известного лютниста Лесникова…
       Возле стадиона долго ждали на жаре. Юлина белая рубашка сверху расстегнулась, я смотрел туда с грустью… Настаиваю: именно с грустью! Любые сексуальные эмоции в ее адрес я гасил мгновенно, чтоб не пачкать свое небесно-возвышенное чувство.
       Грянул оркестр, и мы пошли кругами. Я, естественно, гудел вместе с трубой. Нас подгоняли:
       - Так, ребята, в темпе, в темпе! – что напоминало кино про концлагерь.
       - В каком темпе? Andante или Grave? – ворчал я, гордясь новыми знаниями. Но Юля не прониклась. Лишь Коняев подмигнул, он на фано учится.
       После пары кругов нас отпустили. На кой черт это вообще понадобилось?



Татарский саблик
       Однажды после уроков нам выдали «инвентарь» из подвала и заставили сгребать прошлогоднюю листву. Добавочный час рядом с Юлей, призовая игра!
       Я даже не догадывался, чем мне это светит!
       За зиму листный слой слежался в рыхловатый коврик: поддеваешь, и он рулоном скручивается… Надо что-то делать. Отличиться надо. Попробую спеть из Боярского:
       - Мотор, катушка, свадьба! Невеста неверна… И вот я снова выпадаю из окна.
       Голос хрипатый делаю, похожий. Искренне выходит: «Она по-прежнему не мной увлечена»… Не замечал, чтоб кем-то другим – но уж не мной точно…
       Холодновато, но я без шапки. С волосами на ветру вид романтичнее. Мои грабли разбегались веером гибких полосок, на Юлиных – жесткая поперечина с зубьями. Видимо, это символизировало наши будущие отношения… Она за что-то зацепилась, и зуб отпал.
       - Кофанов, гляди, всё из-за тебя!
       - Чего это из-за меня?! – возмутился я, изо всех сил пряча ликование.
       - А из-за кого же?
       Она лукаво засмеялась, а я поднял зуб и стал рассматривать, чтоб глаза утаить.
       - Ничего железка, ножик можно сделать, – пробормотал я, поддерживая беседу. Она вдруг выхватила обломок, на миг коснувшись меня:
       - Фу, грязный какой! Гадость, – сунула штуку обратно и заявила, – ножик, говоришь? А мне подаришь?
       - Тебе? – я обалдел.
       - Ну да. А что, жалко?
       - Нет, конечно… Просто…
       - Ну, если просто, так и сделай. Ну пожалуйста! – последнее сказала нежно и жалобно, даже голову вбок наклоня. И убежала.

       …Оба-на!

       Прилетел не помню как, весь в мыслях. Даже домашние штаны очутились задом наперед (ложась, за-метил). Уроки надо – но как-то, знаете…
       Железячка ржавая донельзя, у основания волнистый наплыв от сварки. Грязища… Подрисовал рукоятку на листе, получилась кривая татарская сабля длиной с палец. Ага, часть лезвия придется в ручку вклеить, чтоб держалось. Еще укорачивать… Ну да мне не людей резать, а любовь создавать… Завтра уж она на меня посмотрит! Какими глазами? Страшно… Одноклассники стебаться будут… Зато она улыбнется смущенно… А если засмеёт? Скажет, пошутила – а ты и рад?.. Не, вряд ли. Она хорошая…
       Напильник звенит, под ржавчиной сталь заблестела. Опилки я всегда собираю на магнит, и он обрастает мхом, крошечными сталактитами. Потом можно ощипать на картонку и снизу магнитом водить. Чудеса: выстраиваются узоры, встают торчком и покачиваются!
       Но сейчас не до чудес – надо непременно сегодня закончить. Ах, да: еще примеры решать и работу над ошибками!.. Не вовремя… Ошибок впредь лучше не допускать: если завтра не подарю – могу опоздать. Будет бесполезвие…
       …Как у нее получилось так мягко:
       - Ну пожалуйста!
       Голос словно лентой записался, можно крутить снова и снова. Глаза закрыл – вот она, нижнюю губку выпятила, будто обиженно:
       - Ну пожалуйста! – и улыбнулась нежно-нежно… Ю-уленька!..
       Так. Не отвлекаться.
       Рукоятку присобачил – можно начисто точить. Острая кромочка подминается, свожу касанием шкурки. Древние мечи разрезали волос, положенный на острие. Это сказки, конечно – но…
       С другой стороны: переострю, а она поранится…
       Вдруг будто кипятком облили. Чем я занят?! С ума сошел? Подарок девчонке!..

       На переменах Юля была неуловима: убегала, болтала с подругами. Мне нужна она соло, на фиг свидетели? Кинжал в левом нагрудном кармане (а каком еще?!) требовал действий.
       Учитель последнего урока заболел, но отпустить нас пожадничали. Я поймал миг, когда девочка осталась одна за партой – и пошел на сцену, весь в трясучке:
       - Юль… ты просила нож…
       Возможно, она уже забыла.
       - Да? Спасибо…
       Налетели девки, начали смотреть и высказываться. Я поскорее ушел. Взрослый дядька непременно продолжил бы, и вечером уже настал бы секс. Но Господи, разве в сексе дело!



Дискотека
       Теперь этим словом зовут иное – где стробоскоп мельтешит, ревут децибелы, шарик зеркальный вертится, всюду пиво и наркота.
       Нам попроще приходилось.
       После уроков иногда растаскивали парты по стеночкам и врубали магнитофон – тихенько, дохленько и очень цивильно. Невинно обнимались под медляки. Парочки еще ни одной у нас не склеилось, но легкий интим волновал. Юля обычно присутствовала.
       Я на эту дурость, конечно, не ходил – и теперь, конечно, начал.
       Демонстративно презирал я всю эту эстраду, вихляться под нее – означало рушить правила моей касты. Я забивался между парт, любуясь Юлей – вот и счастье! Подольше бы только… Она вытаскивала меня за руку, я чуть-чуть топтался рядом и опять сникал. И шла во мне тяжелая работа:
       - Дурак! Сама зовет!
       - Да мне бы посмотреть…
       - Не будь скучным кретином! Ей веселье нравится!
       - Да ну, я длинный и нескладный…
       Ведя внутреннюю борьбу, удобнее сидеть, чем танцевать – вот я и сидел.
       Однажды, попрыгав, решили прогуляться. Дома ждал Каркасси – но… Вы поняли. Было не позже пяти, солнечно и тихо. Изрядная компания обогнула Юсуповский пруд; приблизиться к богине я всё не решался, шел в сторонке, гордый и независимый, как Прибалтика.
       На горке растет дерево неизвестной породы (не береза, не тополь и не елка), сплошь усыпанное белыми цветочками.
       - Кто-нибудь хочет цветы? – спросил я независимо.
       - Валяй, – ответила в числе прочих Юля, и я пополз хищным вараном. Когда стало высоко и страшно, девчонки встревожились. Я небрежно бросил:
       - А, фигня! – хоть колени дрожали. Выше цветы казались пышнее, я их героически достигал – потому что цветы тут вообще ни при чем. А девки вдруг преспокойненько отвернулись и зашагали, от возмущения я чуть не упал. Вот цена подвига!.. Сунув добычу в карман (руки нужны, чтобы выжить), я спешно приземлился:
       - Кому?
       А она тоже Прибалтику изображает! Один-один… Я роздал урожай менее строптивым и предпринял дипломатический демарш:
       - Юле передай, пожалуйста, – попросил я одну девчонку. Королева быстро взглянула на меня, взяв дар, понюхала его и приколола к волосам. Прошение милостиво принято…
       - Ну что, еще круг?
       - Да ну, надоело.
       Мы оставили сад и пошли зигзагом от подъезда к подъезду, редея на глазах. Юля жила дальше всех, на какой-то площади Репина (я слышал мельком). В итоге получилась дурацкая картина: она беседует с Запрягаевым (одного с ней роста, но крепкий, и рукава рубашки лихо завернуты), а я в трех шагах сзади плетусь. Меня в разговор не звали, я вообще давно свой дом миновал, идти права не имею… Она оглядывалась иногда с улыбкой, в волосах сиял мой букетик – но я соблюдал дистанцию.
Углубясь в неведомые дали, Запрягаев отвалил, а она обернулась на перекрестке:
       - Пока, Лешка! – и бросила такую улыбку, что я несколько секунд шевельнуться не мог… С собой, однако, не звала. Я побрел домой ослепленный и печальный.

       Назавтра ударило воскресенье. Кто придумал этот дурацкий лишний день?!… Дома стало невмоготу, ноги потащились в Юсуповский, и я, как лунатик, повторил вчерашний круг. Нынче пасмурно, всё иначе – но так хочется воскресить истекшее счастье!
       Дерево потрогал. Несколько цветиков сейчас у нее, ниточка протянулась. Или выкинула?
       Нужно нырнуть под этот день и выплыть в прошлом. Она стояла здесь. Как ее увидеть? Сосредоточился изо всех сил и пялюсь в пространство. Тетеньки думают: мальчик тормознутый, в детстве макушкой тюкнули… И хрен с ними. В сознании что-то происходит. Юля не явилась, но нынешние реальные прохожие как бы засквозили, просвечивают. Я уже не совсем здесь…
       Так. Идея.
       Я найду ее дом!
       Должно же сердце подсказать? Пойду вчерашней дорогой: по Римского-Корсакова, на канал, краем Театральной площади – и к церкви КЖОИ. Надо же, мост – Могилевский! Могилы какие-то на пути к ней… Местность еле узнаю: я же вчера только Юленьку видел.
       Это не просто улица. Это Путь к Ее Дому. У греков была дорога Священных Мистерий, у меня теперь тоже есть…
       А вот перекресток, где она пропала. Какое-то училище и ограда из желтых труб. Теперь всё это мне родное… Она пересекла вот этот проспект Маклина и ушла в сторону высокой кирпичной башни. Вдруг будто сейчас увидел ее улыбку, сердце не унять…
       Тут она таинственно исчезла, граница дозволенного. Надо набраться духу и переступить. Кажется, все вокруг ухмыляются: дом девочки ищет! Ряху тумбой, чтоб не догадались.
       Кирпичная башня не греет. Не может она там жить. Я свернул на улицу какого-то Володи Ермака и долго искал площадь Репина, нашел лишь речушку со смешным именем «Пряжка». Можно, конечно, спросить встречного насчет этой загадочной площади – но это значит расплескать мою светлую тайну!
       Так ничего я и не нашел.
       Заблудившись, приметил вдали Никольскую колокольню и по ней выбрался.

       Читать дальше
Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz