сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 9
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:58

часть1  часть2  часть3  часть4  часть5  часть6  часть7  часть8  часть9  часть10  часть11  часть12  часть13  часть14  часть15
Пиняев
       В пятом классе я сошелся с оболтусом Пиняевым, парнем впрочем славным и незлым. Но родители попивали, воспитательную функцию видели в ремне, а вовсе не в добром примере… Да и где было раздобыть такой пример? Жили как умели.
       Я даже начал с ним ворковать – то есть воровать по мелочи. В Гостином Дворе, плохо выделав беззаботность, мы вошли в игрушечный отдел; я встал на шухере, а он вытянул из кучи старинный пиратский пистолет с раструбом и сунул за пазуху. Еще тщательнее нарисовав на рожах невинность, мы покинули магазин.
       Вот был адреналинчик! Добыча, правда, копеечная…
       - Слушай, на фиг он нам? – спросил я, разглядывая оружие у Банковского моста.
       - Да в общем ни на фиг.
       - Может, кинем в реку? А то хватятся, а он у нас…
       - Давай!
       - А отпечатки смоются?
       - Хрен их знает…
       И предмет булькнул, побыв в руках от силы минут пять. Должно быть, и сейчас валяется на дне возле финансового института эта единственная сворованная мною вещь.
       Тревожило, кстати: не навредили ли кому? Я испытал яркое ощущение – а продавцу отвечать… Но пистолетик дешевенький до предела, их там полный ящик – возможно, никто пропажи даже не заметил.
       Нет, честно! Преодолевать мандраж мне понравилось – но от дальнейших подвигов удержала именно боязнь кому-то нагадить. Да родителям тем же! Меня поймают – а отвечать им…
       И дальше я согласился рисковать только за собственный счет, в итоге мы облазили все крыши района. Во дворе поликлиники на Майорова к стене прибита пожарная лестница. Нужно допрыгнуть до нижней перекладины, повиснуть на руках (железо холодом обжигает), вскарабкаться по штукатурке и закинуть на ту же перекладину ногу. Перевернуться, зацепиться – и встав твердо ногами на двухметровой высоте, ползти. Пиняев уже до крыши долез, крошки какие-то с него сыплются, вверх лучше не глядеть. Но и вниз тоже…
       Ползу. Поперечина вихляется где-то тут, помню… Ага, вот она: одним концом приварена, другой в воздухе пружинит. Надо с ней полегче. А вот и дерево тронуло меня последней листвой, по куртке свистнуло – оно тут вплотную подходит.
       У самого верха обнимаю лестницу, к груди прижимаю – чтоб крепче – и смотрю вниз. Будто лечу. Полдвора усыпано желтыми листьями, стены в милых потеках, стекла поблескивают матово (нынче, как обычно, пасмурь). Двор сверху крошечный…

    

       Теперь надо край преодолеть. Ложусь брюхом, железо гнется с тихим грохотом и слегка скользит. Ногой упираюсь в стойку лестницы, хватаюсь за низенькие гребни – ребра кровли – и вползаю.
       Здесь мир другой. Так город видят птицы, а не люди. Исаакий далеко – а тут он рядышком, а с другой стороны «Советская» торчит. И крыши, крыши… На самой верхотуре обсуждаем нашу вечную тему:
       - В Юсуповском скамейку видел ломанную, – сообщает Пиняев. – Доски толстые вот такие. Можно взять на крылья.
       Я сомневаюсь:
       - Да они дохлые! Не выдержат.
       - Да? А что тогда?
       - Трубки бы… алюминиевые… метра три. Нигде не видел?
       - Не-а, – озабоченно отвечает он.
       У нас мечта: сделать дельтаплан. Сначала, конечно, самолет хотели или хотя бы планер с кабиной – но быстро догадались, что это уж совсем невозможно. А дельтаплан – штука простая: три палки, тряпка и сбруя веревочная. Но палки нужны крепкие. Когда находим какой-то вариант, я кладу один конец на возвышение и встаю посередине. Вариант ломается…
       Тряпка – тоже проблема. Простыня не подойдет, слабенькая – а даже ее взять негде. Но мы пока это задвинули, главное – раму сколотить.
       Пиняев встает:
       - Ладно, пошли. Может, что увидим.
       Ступаем по ребрам – стыкам железных листов. Так грохоту меньше. По крышам шляются и взрослые парни, лучше внимания не привлекать… Я норовлю держаться ближе к вершине: края на пятиэтажной высоте манят мало. Однажды поскользнулся – а там даже ограждения не было, чудом уцепился за телеантенну, ноги уж в воздухе болтались. Потом колени дрожали, наверно, час.
       В Питере по крышам долго можно ходить: они соединяются между собой – где-то ровненько, где-то по шаткой лесенке нужно перейти, а где-то спрыгнуть с обрыва в полтора своих роста. Мы изучили открытые входы на чердак, но сами чердаки знаем хуже: меня темнота напрягает – идешь и не знаешь, что за углом. Фонарик, правда, есть – я сам сделал: к квадратной батарейке с усиками и кисленьким вкусиком приматываешь лампочку, и большим пальцем прижимаешь контакт, когда надо.
       Из люка падает косой луч пыли, и видны: древняя бельевая веревка, велосипедное колесо, замотанная теплая труба, на которой можно посидеть – но дельтаплановой трубки нет. Будем искать… А веревку срежем, пригодится.
       Удивительные люди, кстати! Ведь порой встречается и свежее белье. Как можно тут сушить? Пылища, мы всякие шляемся…
       Пол усыпан легкими пузырчатыми камешками, они хрустят – и в верхних квартирах нас отчетливо слышно. Это нехорошо, конспирация вянет. Над нами так кровельщики хрустели, когда крыша протекла, и мы ставили тазы, чтоб паркет не загубило. Все равно подпух местами.
       А вот и наша база, командный пункт. Неподалеку удобный выход в парадное (ухо для замка есть на двери, а самого его нету), и люк на крышу рядом. Базу мы знаем наизусть, вслепую – однако зажигаем свечку, особую, тоненькую: в Никольском соборе купили. Пионеру зайти в собор – как пистолетик украсть. Заметят, в школу настучат… Тоже адреналин.
       В божественном мерцании едва виден ящик с цветной проволокой, хламом прикрытый от чужих глаз, за ним спрятаны железные полоски. Пиняев как-то показал отцовский кортик: обоюдоострый полированный клинок, блестящая рукоятка – и я загорелся сам сделать нож. Еще до дельтаплана. Мы стали всюду искать железо – и я уже выточил себе неплохую штуку. А ему дома запрещают, порют даже – поэтому он делает это сейчас, помоечным обломком напильника. А я плету из проволоки ножны – прямо вокруг лезвия, с зазорчиком, чтоб вынималось.
       Недавно я выковал шпагу. Маленькую, но настоящую – из толстого гвоздя длиной в ладонь. Сначала раскалял на плите, а потом вдруг открыл, что и холодное железо вполне себе куётся. На коленях держал гантель и молотком долбил, пока родителей не было (чтоб не лупить им по мозгам). Гвоздь стал тонкий, ромбовидного сечения и совсем уж длинный – вытянулся от ковки. Эфес из проволоки. Привет Д’Артаньяну…
       Сидим оба при ножах – если что, отобьемся. Кстати, как правильно держать – клинком вперед или назад? В кино так и так видел…
       Вдруг Пиняев оторвался от работы:
       - Знаешь, как писька по-научному?
       Хороший переход, резкий.
       - Ну? – спрашиваю.
       - Феникс.
       Я усомнился, потому что слово это слышал – и в смысле каком-то другом. Но возразить не мог. Не знал я по-научному.
       Ножны готовы, мне скучно. Предлагаю:
       - Пошли плавать?
       Осторожно выходим в подъезд, чтоб не раскрыть тайну базы. Идем к Исаакиевской: там кусок Мойки отгорожен вколоченными в дно торчмя рельсами – плотно, как голливудские зубы. Всё равно сочится. Внутри загона вода на полтора метра ниже реки (меняют гранит), и плавает грубо сваренная из железных листов лодочка. Надо еще ухитриться в нее спрыгнуть, чтоб не утопить!
       Если честно, интересно не очень: загончик маленький. Угнать бы лодку в реку, а потом в залив! Тяжелая, сволочь… Иногда встречаются плоты на двух пустых цистернах, но они прикованы к берегу цепью. Веревку мы бы перегрызли, но цепь… А лодочка хотя бы внутри загородки свободна…


Снова летопись
       Вот последний фрагмент блокнота, который вела про меня мама:
       11 февр. 1983   В ноябре 77-го я поступила в аспирантуру, и ты 3 года жил без нас, у тети Веры. Потом было еще 2 года неустроенных, смятенных… Ты уже в 5 классе, почти взрослый человек во многом. На днях получил двойку по русскому, т.к. не выучил правило (вообще-то у тебя – врожденная грамотность). Я:
       - И тебе не стыдно, сыну двух филологов?!
       - Это вам должно быть стыдно! А дети за родителей не отвечают.
       В прошлом году сочинял «повести» из «воспоминаний» о I и II мировых войнах. Начал рифмовать, пока – шутки ради.
       А вообще какое-то не по возрасту мрачное у тебя мировосприятие. Нервный, раздражительный, во всякой ситуации готов увидеть подвох, ото всего ждешь худшего исхода. Конечно, тебе очень дорого стоила наша долгая разлука, краткие встречи, бедняжка. Ты уже далеко не такой ласковый и нежный со мной, как раньше. Подростком становишься.
       Любознательный, вдумчивый, способен на неожиданные и глубокие, прямо недетские выводы из житейских ситуаций и собственных размышлений. С детьми общаешься мало, неохотно, постоянно с нами или один. Даже к соседям по коммуналке, ровесникам, совсем не тянешься. В пионерском лагере было тебе тяжело. (Конец цитаты)

       Выразительно, правда? Напомню, в 5 лет было: «Ты очень общительный, легко знакомишься с людьми, на улице непринужденно вступаешь в контакт с детьми много старше себя…» Четыре года школы плюс трехлетняя разлука с родителями превратили жизнерадостного ребенка в мизантропа. Дивиться ли, что и дальше жизнь ковыляла не безоблачно?
       Очень любопытно, кем бы я стал, не долби меня жизнь так методично? Конечно, ничего особенного со мной не случалось: я не голодал (эта радость позже пришла – в начале 90-х), не видел ненависти, меня не захватывали в заложники…
       Однако всё дело в восприятии. Многие ли сидят в круглосуточных яслях – остро страдая от этого? Одногруппники в основном прекрасно себя там чувствовали (видимо, дома было хуже). Вопрос не в том – были ясли объективно плохи или терпимы. Суть в том, что я воспринимал их как бессмысленное истязание – причем в искреннем возрасте, когда «выдумать» что-то еще не мог. Я чувствовал то, что чувствовал.
       У многих ли первая училка – садюга гнусная?
       Многие ли разлучаются с обожаемыми родителями на три (и каких!) года – не понимая причины этой разлуки? И стало быть, опять-таки видя в этом лишь бессмысленную издевку судьбы…
       Многих ли в 11 лет репрессировали? – не в сталинское время, заметьте! Пусть репрессия пустяковая – но для детской психики…
       Сложись иначе – я теперь несомненно был бы гораздо контактнее, веселее, обаятельнее – и как следствие, имел бы неизмеримо больший житейский успех (к солнечным людям тянутся). С другой стороны – во мне не развилась бы склонность к отвлеченным рассуждениям – и книжка под названием «Беспричальные берега» не появилась бы. Великая потеря для мировой литературы…
       Иных достоинств теперешнего своего состояния я что-то не нахожу.
       Невольно напрашиваются параллели. У народа моего тоже вечные беды, тоже Бог никак не позволяет жить спокойно и в кайф. Ну не выбирали мы землю, где вечная осень – родились мы тут! Не звали мы агрессоров – крестоносцев, поляков, французов, немцев… Большевики, демократизаторы, приватизаторы – на другие народы столько нечисти не сваливалось! Слишком настойчиво для простой случайности. Это не совпадение: есть в испытаниях тайный смысл.
       Что, мы какие-то особенно глупые, жалкие, бестолковые? Ничуть. Русские наука и искусство никаким другим не уступают. Русская экономика бывала самой стабильной в мире. Значит, причина несчастий – в чем-то другом. Нас на некий путь наставляют, учат не довольствоваться сиюминутными благами, стремиться к Иному.
       А вот к чему именно – я за весь народ решать не могу. С собой бы разобраться…

       Да, о себе.
       Родителей винить глупо: они лишь выполняли предназначение. Не по злому умыслу отдавали меня в больницы, и суку Дурафеевну не они выбрали. Судьбе было угодно приучать меня к обломам.
Винить нельзя никого. Даже судьбу. Надо постараться понять, почему (или для чего) так случилось. В этом один из смыслов жизни. Не жаловаться и хныкать – а понять и сделать выводы.
       Я твердо знаю: нужно всех простить. Груз обид давит меня же, не позволяет свободно перемещаться. Но беда в том, что простить надо истинно. Не просто:
       - А, хрен с вами, я великодушный! – а действительно оправдать обидчиков, понять их мотивы.
       Я знаю, что Ниныванна взяла на воспитание чужого ребенка – это, конечно, плюс. Хотя мне неведомо, как этому ребенку с ней жилось – может, лучше бы в детдоме оставаться… У Дурафеевны стряслась, вероятно, драма злая – и оттого стала она паскудой. Пожалеем бедную женщину…
       Видите – пытаюсь. Только не получается ни хрена.
       Это очень трудная тема. Потому что простить надо также ублюдков, которые берут в заложники и расстреливают детей. Надо простить Ленина и его комиссаров. Царька Николашку-«святого», который довел страну до этого кошмара. Сифилитичного кретина Петра Первого…
       Все они перед нами тяжко виновны. Список почти бесконечен. Обида на них грызет мою душу, и как это разгребать – я, честно говоря, не знаю… У каждого из вас свой бесконечный список обидчиков.
       Поймите: пока мы эту гигантскую духовную работу не сделаем – ничего не изменится! Да, бандитов надо «мочить в сортире» – но они будут плодиться вновь: источник не перекрыт. А источник – вовсе не «наркодоллары», не «исламский экстремизм» и не «еврейские банкиры»: это – лишь последствия. Источник – внутри нас.
       К несчастью, я не могу дать конкретных советов, как чистить собственную душу, зараженную ненавистью, болью и обидой. Я сам только начинаю пытаться это делать. Но путь этот верный и единственный.



Деревянно-нейлоновая подруга
       Впоследствии я понял, что начался новый эон. В музыке я увяз так плотно, что она даже личную жизнь замещала временами, и я написал:
                                                                        Какая славная доля –

                                                                        разделять одиночество с деревянно-нейлоновой подругой!

                                                                        И врать себе, будто счастлив…

       Но то было гораздо позже. А поначалу жизнь почти не изменилась, и никакого нового эона я не почувствовал.

       Музыкальные орудия меня не волновали. Тетя Вера обещала купить пианино – но эта зубастая мебель как-то не прельстила. Прочие скрипки-флейты также проскочили мимо.
       Возможно, так вышло потому, что свою любовь я уже выбрал – неосознанно, втайне от себя самого.
       Мамина школьная подруга тетя Люба Фуксон пела под гитару. Ее голос у меня не запечатлелся, но инструмент… Громадная потрескавшаяся штука круглилась на столе на уровне моих глаз. Механизм зубчатый поблескивал…
       - Можно потлогать? – тихонько спросил я. И провел по струнам, они откликнулись.

       В начале шестого класса приспичило, и я допросил одноклассников насчет ближайшей музыкалки. Совершил туда разведывательный бросок и гитару в списке специальностей обнаружил. Тогда притащил маму.
       Музыку величаво – как Мамонтов Шаляпина – допустила в свои владения знаменитая Вторая Петербургская гимназия (тогда она скрывалась под псевдонимом «232 английская школа»). Для детей, особо одаренных родителями. В ней учились дети Пушкина, потом другие разные дети…
       Нас куда-то повел педагог Данилов – старый и седой, однако крепкий. Он и сейчас такой, ничуть не изменился: мы регулярно сталкиваемся на гитарных концертах. Он долго меня не узнавал – пока я не стал лауреатом конкурса… Но об этом позже.
       В маленьком классе, увешанном цитатами из Лонгфелло, сияла на столе мечта моя. Данилов сказал:
       - Отвернись. Сколько щиплю? – и дернул струны.
       - Две.
       - А сейчас?
       - Тоже… одну.
       - Хм… Пой, – велел он.
       - Что?!
       - Да что хочешь.
       Я выдал что-то, стесняясь. Тогда он прохлопал ладошами несколько ритмов и просил повторить. Результат его устроил:
       - Пойдем документы оформлять.
       Всё! Я приобщен! Я теперь избранный!
       Завтра же, напрягшись денежно, купили – самую дорогую из советских фабричных, 65 рублей. Этот пропуск в иной мир завораживающе блестел лаком, внутри что-то таинственно шуршало – я перевернул отверстием вниз и вытряс множество мелких стружек. Не умея настраивать, немедленно начал подбирать на одной струне знакомые мелодии, искать тембры, выудил даже откуда-то звук трубы: я просто не знал, что это невозможно…
       Лопаясь от счастья, показал мелодийки педагогу. Восторга он не разделил:
       - Ну да… Давай тетрадку, ноты напишу.
       И стал я кондовым классиком, ковырял с подставочкой под леву ногу гаммочки и пьесочки из Школы Каркасси.
       Чтобы все знали о моей принадлежности к касте избранных, я узурпировал для нот предельно прозрачную зеленоватую сумку (полиэтиленовых еще не изобрели). Силуэт гитары на обложке смутно, но просвечивал. Я изо всех сил гордился, что классик, прочие разновидности гитары презирал – особенно ревущую нехорошим голосом «электричку». Притом познания мои в классической гитаре исчерпывались Сором, Джулиани, Агуадо. Загадка: чем эта осетрина третьей свежести могла увлечь?!
       У гитариста должны быть мозоли на левой руке. Я стал их набивать нарочно, ногтями мял. Очень хотелось соответствовать.

       Подросткам, которые ничего еще собой не представляют, для самоутверждения позарез нужно влиться в некое течение, стать частью клана. Большинство идет в фанаты футбола или рок-групп, я вот в классику подался. У некоторых взрослых инфантилизм сохраняется, и они вступают в разные партии…

       Возвращаясь из музыкалки (вечерами, по улице Плеханова) я заметил поразительную вещь: тени от фонарных столбов нереальны! Вот лежит черная полоса, конкретная и ощутимая – но я прохожу три шага, и она исчезает! Начисто! Особенно, если асфальт мокрый.
       Значит, ее существование зависит только от моего положения в пространстве!
       Наблюдение вроде бы ерундовое, но оно подвигло к размышлениям.

       Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz