сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 21
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 17.08.2017, 18:37

Первая часть   стр.20  Вы здесь  стр.22  стр.23  стр.24  стр.25  стр.26  стр.27  стр.28  стр.29  стр.30  стр.31  стр.32  стр.33


8

       Я накатал страницу, поел и, волнуясь, отправился в музыкалку. Не на урок, а на… назовем это репетицией…
       Недавно Яковлев предложил мне играть дуэтом с некоей скрипачкой из первого класса. Девчонка оказалась не такой уж мелкой: уже окончила школу, и ей 19 лет. Взрослая, неприступная, в рубашке, похожей на милицейскую. Лена…
       Час наедине в закрытом классе, заняты общим делом… Какая, на фиг, разница, что она на четыре года старше?! Не знаю, как к ней подступиться, и возможно ли вообще что-то между нами – но взволновала она сильно.
       - Леша, привет. Класса нет пока, обещают через полчаса. Как насчет попозировать?
       - В каком смысле? – опешил я.
       - В смысле портрета.
       - А ты что, умеешь?
       - Я вообще-то в Серовнике учусь.
       - Где??
       - Блин. В Серовском училище, на скульптуре.
       - Что, правда? – я изумился. – Надо же, как совпало! Я тоже кроме гитары пытаюсь гравюры резать… А отец у меня художник. И кстати, в Академии преподаёт.
       - Да?! – кажется, это ее заинтриговало. – Интересно… Ну так как?
       Мы сели в коридоре подальше от входа, Лена вынула папку и начала меня рисовать.
       - Я тут пьеску сочинил для скрипки и гитары. Посмотрим сегодня?
       - Почему бы нет? Только пожалуйста… я рот делаю.
       - Угу.
       Некоторое время сидели молча, она вскидывала на меня оценивающий взгляд из-под очков. А я пытался понять, означает предложение рисоваться что-нибудь хорошее или нет? Раньше девушки мне такого не предлагали.
       Портрет получился мастерский, но какой-то непохожий. Нескладный подросток. Душу мою трепетную и глубокую не разглядела. Как жаль…
       - Может, в другой раз закончу. Пошли.
       Нам дали класс, и началась музыка. На скрипке Лена играет всего полгода, но репертуар мы выбрали смелый: «Лебедя» Сен-Санса, Мелодию Глюка, даже одну пьесу Сарасате. А я написал «Маленькую историю», это уже пятое мое сочинение! Но что-то она им не особо впечатлена…
       Ковыряемся. Потом она сказала:
       - Я на следующую репетицию не приду: на Леонтьева билет достала.
       Ну ни фига себе… Так вот сразу – двойной удар! Я ее неделю не увижу; и она, оказывается, слушает того, кто в нашем интеллигентском кругу приравнивается к матерному слову…
       - Он что, тебе действительно нравится? – осторожно спросил я.
       - Конечно! Валера замечательный. Когда сидишь в зале, ощущение, что он поет только для тебя!
       - Ну да…
       - Нет, ты послушай его побольше! У тебя, наверно, предубеждение.
       Бондаренковская мать его защищала – и Лена туда же… Что, они ничем не различаются? Те же грабли в выборе любимой…
       Принадлежность к интеллигенции значила для меня очень много, и я почти наяву увидел, как между нами разрастается пропасть. Этот берег тоже придется миновать – а так хотелось причалить!..
       - А знаешь, где он живет? – спросила скрипачка. Меня это ничуть не интересовало, и я вяло протянул:
       - В Москве, наверно…
       - Ага! В Ворошиловграде!
       Тут даже меня проняло:
       - Да?! А где это?
       - Не знаю! Представляешь себе – солист ворошиловградской филармонии!
       - Он же звезда…
       - Вот так! Там его мама, и дома даже телефона нет…
       Это в мои представления о поп-идоле никак не укладывалось. Лена продолжила:
       - А ты знаешь, что он ездил в Афганистан и Чернобыль?
       - Впервые слышу…
       - Ну да, потому что он не вопил об этом на каждом углу… В Чернобыле была история. У него есть песня «Занавес», со словами: «Этот занавес будто бархатный, сквозь его бахрому кисейную проникает в мою гримерную радиация ваших глаз».
       - М-да, для ликвидаторов в самый раз…
       - …И он «радиацию» заменил на «нетерпение». Ладно, пока.
       Мы уже зачехлили инструменты и оделись в гардеробе. Осталось лишь уйти восвояси…

 

 

Логоневроз

       Мои реплики выше выглядят гладко и красиво. На с-с-самом д-д-деле их с-с-с-с-следовало пи-пи-писать т-так…
       Заикание становилось тем сильнее, чем больше меня интересовали девочки.
       Мы с папой даже ездили к знаменитому профессору Булю, светилу ленинградского заикоборчества – он оказался отдаленно знакомым. Жилище светила поразило коврами и мебелью; советские ученые зарабатывали сообразно своим заслугам – не то что в РФ… Я надеялся, что светило загипнотизирует меня, и всё кончится – но получил лишь советы ровно дышать, говорить медленно и сильно измененным голосом:
       - Детям я обычно предлагаю: «Говори серым волком».
       В принципе он был прав. Играя позже в театре, я изменял и голос, и манеру, и всю личность старался перестроить (сыграть чужой образ) – и заикаться становилось просто некогда. Актерство действительно избавляет от этой проблемы – но лишь на сцене.
       А вот в жизни кривляться и выделывать голос – это ж морду набьют. Причем самые близкие первыми…
       Так что не пошли мне впрок эти советы.

       Но вскоре моей речью занялись серьезно, в государственном масштабе.
       Военкомат начинает сортировать свою паству задолго до призывного возраста. Нас гоняли для осмотра регулярно, у каждого находили гастрит, что означало «годен к строевой» – и всё, собственно.
       Со мной оказалось сложнее. Рявкнуть «Есть!» я мог, а на «Так точно» тормозил дважды. Это угрожало воинской дисциплине, и толстая лориха сослала меня в ПНД (психоневрологический диспансер).
       Здание возле метро «Нарвская» пользовало заик и алкашей. К счастью, врозь. Исцеление означало для меня неограниченную годность, но желание нормально говорить перевесило. Я взялся с энтузиазмом.
       На сеансах гипноза лысый старик бродил меж лежащих нас и бормотал:
       - Ващи рюки тижёлие, ващи ноги тижёлие, все пгаблеми газгещими…
       Почему именно такого человека взяли лечить речевые недостатки – для меня тайна… Я лежал, закрыв глаза, и симулировал гипнотический транс, чтоб старичка не обижать. Подозреваю, все остальные тоже.
       А вот логопедские занятия оказались интересны! Нам задали сочинять фразы, в которых как можно больше слов начинаются на определенную букву – и читать их перед группой. Конечно, я выпендрился и насочинял конструкций, где все слова начинались с одной буквы. Вот некоторые из них:

       «Выливать вермут в воду – вредительство!» – возмущенно воскликнул вынырнувший водолаз. – «Вот вам влетит!»

       Валерий возопил: «Враги вошли в Валенсию!»

       «Вопросы валеологии врачебного воздействия восторженного вранья, вероятное влияние вышеизложенного в векторных возможностях возмущенного восприятия, во время вегетативно-взволнованного возбуждения». ВАК в восторге.

       Вор Василий, воодушевившись выгодою, выкрал великолепную вермишель.

       Воевода вскинулся, выругался: внезапные выстрелы вновь возмутили воздух. Вылазка вандалов возобновилась – выползли вонючки, вопя и выпендриваясь… «Вали вероломных, вусмерть, вдребезги!» – взревел военачальник, вскинув винчестер. Великое время вершилось…

       Голос гитары горько говорил грустному галисийцу: годы!..

       «Гибельная година, господа генералы! – гневно говорил голубоглазый гвардеец. – Глядите! Государство гнусно губит головы граждан! Губернии голодают! Голытьба гудит, гоношится, готовится гнать градоначальников… Гроб грозит, господа!»

       Допоздна два дурака-добровольца делили десять длинных досок – домовину делали долговязому дядьке Дементию Дормидонтычу. Дуба дал детина. Допился, дебил, денатурата – делирий доконал…

       ЖЭК жадничал, жильцы жарились в жилищах.

       Жлоб в жилетке и жабо жаловался жулику: жизнь жухнет!

       Жирный Жозе жеманно жонглировал железным жезлом.

       «Зарплату зажали, заразы зловредные! Задолбали! Завтра застрелюсь…» Зимовщик засыпал землей зияющий запасник, зажарил зайца, зеленью засохшей заправив; залпом запил; закурил, забывясь…

       Зэк забрался в закуток, залил зенки, зубилом замочил закройщика. Забрали, замуровали. Затосковал зэк.

       Зураб замер, заслышав звон золота.

       Ломовая лошадь ласково лижет Лёшину лысину. Лето, лепота!

       В морде молодого милиционера мало мужества, много мстительности, мерзости и мздоимства.

       Малыш молчал, мертвея; мент матерился, махая мокрой мензуркой. Метрополитен мчался мимо.

       "Мозгов маловато, мужики?" – мигнул матрос. – "Мести миноносец метлой – маразм".

       Мотор мрачно мычит, машина мнёт мостовую. Мерзко, мокро…

       На небесах некто в нимбе неприлично набузгался нектаром.

       «Нерпы навалом!» – нахваливал наивный нанаец. Напрасно надеялся…

       Носорог неожиданно напал на негра. Негр неохотно нокаутировал невежу.

       Ночью нас напугал неистовый напряженный набат – нарастал, наваливался, нервировал. Наводнение!

       Отрадное объявление: «Облава организована отлично, орава оппортунистов обезоружена».

       Около озера обжирается орехами огромный отвратительный орангутан.

       Осужденный особенно остро ощутил обреченность. Обух отчаяния оглушил окончательно.

       Пацан Петя поджег подвал и принюхался. Пахло палёной пластмассой. «Пожар», – понял Петя.

       Приглушенно пробило полночь. Последняя полоска посветила полминуты, потом погасла полностью. Птицы постепенно прекращали петь, по плечам притаившегося партизана потянуло прохладой. Поёжился, поправил подмышкой приклад пулемета. Породнился почти… Пароль помню? Помню – «пенициллин»… Песня просто! Предложили парольчик, полиглоты! Попроще придумать – понты поломаются? Придурки… Подле причала послышался подозрительно плавный плеск. Плоскодонка плыла пустой… Павел похолодел, покрылся потом. Получается – подпольщиков поймали, полный провал! Проморгали провокатора… Проклятье… Паршивое происшествие, политотдел проклянёт; партбилет придется положить… Пожалуй, подрасстрельной пахнет…

       «Проголодался. Пойду пожру», – подумал питекантроп, подняв палицу на плечо.

       Упырь увидал утопленника и умильно ухнул. Удачный ужин!

       Но фразы ни фига не помогли. Заикание по-прежнему со мной; избавляться от него я умею только на сцене – где моё настоящее место.



       Девятый класс прошел в метаниях между Васильевой и Леной. Вторая была интереснее: из мира искусства, общение с ней приподнимало меня над повседневностью – но первую я видел каждый день… Ничего похожего на интим не выстраивалось с обеими, но чувства мои трепыхались.
       Тем временем я снова взялся резать гравюры, которые давно уже закончились было как этап подражательного отцу баловства. Теперь хотелось соответствовать профессионализму Лены, и я старался – хотя штихель в руке сидел еще неуверенно.

 

     
 

       Продолжал я писать и прозу, и гитарные пьески. Одну из них я впоследствии даже издал, она оказалась более-менее удачной.
       А страна продолжала проваливаться в горбачевский загул. Собственные проблемы интересовали меня гораздо сильнее, но я не мог не видеть, что назревает анархия и бардак. Где-то на периферии сознания это тревожило.

       Каждая репетиция немного сближала нас с Леной. Однажды она сказала:
       – И кто друг? – спросил я, сладко замирая.
       – Вадим… однокурсник один, – она покраснела, обломав меня очень жестко. Это еще кто, на фиг?! – Так вот, я решила лепить на фоне питерских крыш…
       – И что?
       – Надо бы их нарисовать. Найдешь какую-нибудь с красивым видом?
       - Попробую, – ответил я, предчувствуя нечто важное. – Я бы и сам сверху порисовал…
       - Давай вместе, – легко согласилась Лена.
       Я бросился изучать окрестные дома. Почти везде вход на чердак был заперт. И лишь в большом красивом доме на канале Грибоедова мне удалось прорваться к небу. Открывшийся простор вдохновил. Спускаться не хотелось, лишь студеный ветер загнал меня обратно в подъезд.
       Я сообщил о находке, и мы назначили день. Ради этого я впервые в жизни решил прогулять школу…

 

 

Чердак

       Портфель утром выглядел обыкновенно, но вместо учебников там таились бутерброды и термос. Авось родители не заметят его пропажу…
       Сквозь предрассветный мрак я отправился к Балтийскому вокзалу встречать электричку: Лена жила на окраине. Совесть зудела во мне, но я глушил ее отмазой, что иду не на свиданку, а рисовать и вообще культурно просвещаться. Главное, чтоб дождь не ливанул.
       Впервые за три года я шел встречаться с девушкой наедине, не в толпе одноклассников и не по чьему-то заданию! Бондаренковской остроты эмоций уже не было, но колбасило изрядно.
       Встретились по-деловому, мы лишь приятели. Ладно… Пошли к выбранному мной дому. Светало, стены вокруг начинали оживать. И я заговорил:
       – Ты на Филонова ходила?
       Тогда шумела модная выставка этого «незаслуженно забытого гения».
       – Да уж, – Лена сморщилась. – Что-то он маньяк какой-то.
       – Не спорю! – обрадовался я близости вкусов. – Ощущение, будто он ножиком кишки выпустил, и они шевелятся.
       – Эт точно.
       – Папа говорит: «хорошо, что Филонов в художники пошел – иначе бы на улице людей резал». Кстати, еще до выставки я с родителями ходил в союз, на конференцию по этому самому «аналитическому искусству». Там так умно трындели о «сделанных картинах», о «художественном методе» – я даже конспектировал. А потом увидал сие в натуре…
       – Искусствоведам вообще верить нельзя, – подтвердила Лена. – У них свои тараканы. И народу свой бред навязывают. Вот как ты относишься к «Черному квадрату»?
       – Адекватно, – хмыкнул я.
       – Вот и я одному однокурснику пыталась втолковать, что «Квадрат» – это идиотизм. А он мне: «Ты что, он же бархатный!»
       Посмеявшись, мы пришли к желанному дому. Поднялись, я открыл тяжелую дверь на чердак, влез первым и рискнул протянуть девушке руку. Лена крепко ухватилась за нее, таким стало наше первое прикосновение. Чисто деловое.
       Из темноты мы выбрались на крышу – и словно взлетели. От ощущения полета над городом дух захватило у обоих. Болтовня кончилась, мы сели на жесть, подложив тетрадки, и жадно принялись рисовать.

 


       Через полчаса я заметил:
       – А вон моя школа. Может, нас оттуда видно? Сейчас физика…
       – Школа ладно, – отозвалась Лена. – А вдруг меня видит Вадим? Вот порадуется, что я с тобой! Он где-то тут живет, точно не знаю…
       И то ладно, хоть не знает. Допрашивать об их отношениях мне показалось неуместным.
       Начал моросить дождь. Пришлось спуститься в интимную темноту чердака. Мы стали бродить по таинственной пещере, пронзенной косыми лучами тусклого света. Предметы загадочные валяются, порой не вдруг поймешь, что это. Нашли даже череп вороны, хрупкий, с глазницами и огромным клювом. Лена его в бумажку завернула и положила к себе.
       А я, конечно, не мог отделаться от дежавю пиняевских времен. Дремучая древность – еще до Бондаренко. Четыре года назад! В детстве это срок гигантский.
       Мы спустились поесть в кафе, затем снова рисовали над миром. Одни, в небесах, отрезанные от суеты там внизу… С Юлей такое длилось лишь минуту, на мосту Шмидта, за башенкой – а тут целый день.
       Опять моросило. Мы сидели на чердаке, на обмотанной тряпками трубе. И просто болтали, не по делу и не об искусстве. Она рисовала углем на двери лошадей (у нее отлично получалось), потом написала «Леночка!!!» Как мне хотелось назвать ее так! И я сказал тихо:
       – Леночка…
       Она взглянула на меня как-то по-новому…

 

 

Могучий грек

       Мама преподавала русскую литературу в ленинградском Институте культуры. И к нам начал ходить один ее студент, Юрий Макусинский. Очень колоритный: большой, басистый, с черной марксовской бородищей. Называл себя греком.
       Он писал стихи и песни, пел их под гитару, а учился на киношника (сейчас, кажется, работает режиссером на «Ленфильме». Увековечился в культовом фильме «Брат»: пару раз мелькнул на базаре в образе Чечена, которого затем грохнул Данила Багров).
       Он подчеркивал свое православие, часто цитировал Библию и говорил:
       – Небеса – это где нет беса.
       – Вдохновение – это сошествие Святого Духа.
       Всё это было свежо и любопытно.
       Мой отец тогда изображал городские пейзажи (период экслибрисов кончился). Его гравюры часто репродуцировали газеты и журналы, он активно шел в гору. И Макусинский посвятил ему большое стихотворение «Петербургский венок», где имелись слова:

И Ваша кисть, и Ваш святой резец…


       Это уже перебор, над «святым резцом» мы посмеивались дружно – не при авторе, конечно. Видать, молодому поэту очень хотелось войти в тусовку (к коей Николай Кофанов отчасти принадлежал), и лесть могла бы сработать. Впрочем, может, он был и искренен.
       А мне Макусинский (как специалист по электронике) помог купить первый в моей жизни магнитофон. Он посоветовал приставку «Нота»:
       – Недорого и надежно.
       Этот здоровый чемодан сам не звучал, лишь крутил бобины. Его следовало включать в усилитель, на роль коего годился наш проигрыватель пластинок «Радиотехника».
       За «Нотой» мы гонялись, объездили несколько магазинов. И наконец счастливый я смог записать и услышать со стороны свою гитарную игру – всерьез проучившись этому четыре года. Для музыканта это крайне важно, а я так долго не имел такой возможности…
       Нет, еще была запись на бондаренковский кассетник. Но, сами понимаете, после нашего «развода» слушать это я не мог. А она наверняка ту запись стерла – так что никто не узнает, как Кофанов играл в 13 лет…
       Но и записанное на «Ноту» пропало! Бобинника у меня больше нет, их давно нигде нет – так что несколько старых пленок лежат мертвым грузом. Как я играл в 15-20 лет, тоже услышать нельзя.

       Да, вот так. В горбачевские времена доцент и довольно известный художник не могли заработать сыну на магнитофон. Жили от зарплаты до зарплаты, свободных денег выкроить не удавалось.
       В середине же брежневского правления, напомню, мы могли регулярно гонять на самолете между Питером и Сибирью, и дважды отдыхали в Крыму!
       Вот и сравните развитой социализм и перестройку…

       Моя гитарная игра Макусинского впечатлила. И он предложил записаться в его песенном альбоме.
       Несколько раз я ездил на улицу Правды, в общежитие кинотехникума, где после странствия по лабиринтам попадал в его студию (он вел что-то вроде кружка для студентов). Впечатлил меня эффект эха, который он накладывал на запись, манипулируя двумя магнитофонами. Второй копировал музыку с первого с маленьким опозданием, потом первый с него, и так далее. Чудеса техники…
       Я сымпровизировал гитарные подголоски в паре его песен. То был мой первый студийный опыт. Сохранил ли он эти записи, не знаю. Самому было бы любопытно послушать…
       Касаемо своей возни со студентами он говорил:
       – Надо делать реальное дело. Я вот показываю пэтэушникам высокие ценности, они становятся немного лучше – это моя гражданская миссия. А творчеством надо заниматься в свободное время.
       Макусинский харизматичен, то есть умеет влиять на людей, незаметно внушать свои идеи. Ему я поддался так же сильно, как Лене. Подростку необходим пример для подражания: очень трудно ломить по целине. Гораздо проще следовать за лидером.
       По его примеру я снова начал петь. Лена-то успела мой вокал забраковать, и я эти попытки бросил… Но теперь опять занялся упражнениями, которые сам придумал: пел арпеджио по трезвучиям и даже начало 1-й прелюдии Баха из ХТК (я играл ее и на гитаре). Я понятия не имел, что эта прелюдия – коронный номер певца Бобби Макферрина; и был убежден, что первым придумал петь инструментальную музыку.
       Тогда же я сочинил свою первую песню. Вот ее текст:

 

В бессветную пропасть с грохотом ссыпался.
Сверху хохочет безжалостный свист.
Сковано тело стужею стылой всё,
сытая сволочь, кривляясь, костыль несет:
«Вечно без света, без стана носись!»

Долго и нудно я глыбы ворочал,
искру стараясь звонкую вызволить.
Рвались наверх мои рваные клочья,
камни внизу дожидались, пророчили:
«Хрен тебе!
                  Рвись!
                             Всё равно будем вниз валить!»

Сочно начерчено черною ночью:
вечно торчать мне, во мраке чадить.
Нет!
       Я ползу, и хрустит позвоночник,
воздух искрит раскаленный, наточенный.
Светятся камни, нагретые кровью груди.

Что это? Солнце? Откуда ты, звездочка светлая?
Розовым ласковым лаком проплавила мрак.
Радостный пламень твой телом растерянным встретил я.
Плачу я, плавая в благостной влаге бессмертия.
Нежное, женское лепит потоки тепла.

Выбрался я
                  и бреду вдоль по берегу бережно.
Тихий покой наполняет измученный ум.
Нет в небесах ни беса, ни грохота прежнего.
Скучно вдруг стало без воплей «Убей его, режь его!»
Дали б еще бурю –
                            я ее переживу!

                                                   9-12 марта 1988

       Текст впоследствии не исправлен; именно так в 17 лет моя голова и работала…
       Одноклассникам песня нравилась. Сложилось общее мнение, что Кофанов круто поёт. Если б я продолжил, годам к двадцати мог стать профессионалом – а в начале 90-х у всех был кратковременный шанс прорваться на сцену (об этом расскажу в своё время). Пойдя вокальной дорогой, я мог бы сейчас уже отмечать двадцатилетие эстрадной карьеры.
       Но влияние Лены пересилило, петь я бросил. И ее не виню: видать, зачем-то мне было нужно освоить несколько других профессий.

       Например, я стал богословом
       Захотелось узнать христианство напрямую, а не с чьих-то слов. Я стал читать Новый Завет. Биография Христа у меня не состыковывалась, и я начал конспектировать события, пытаясь увязать их в стройную цепь. Задумал даже повесть под названием «Посланец», сочинил несколько диалогов.
       О существовании книг Ренана, Штрауса и прочих я не подозревал – да их всё равно негде было достать. И я опирался только на евангелистов, стараясь выжить из них максимум информации.
       Эта работа продолжалась несколько лет, но ни к чему не привела. Слишком много в Новом Завете нестыковок… Личность и миссия Иисуса неясна по сей день – вполне вероятно, что он был русским волхвом. Если так, то вся та история меняется в корне…

       Еще я попытался стать… скрипичным мастером.
       Руки тосковали без созидания. Пистолеты-самолеты уже не грели, а замены долго не находилось… И вдруг меня осенило: сделаю гитару!
       В одном из самоучителей по игре я подсмотрел конструкцию. Деки и обечайки – то есть бока – скреплены сухарями (кусочками дерева); изнутри к верхней деке приклеены рейки-пружины… Да всё понятно! Неясно лишь, как гриф присобачить – но ничего, руки придумают.
       Я начертил проект в масштабе 1:5. И задумался… Это где ж я столько досок натырю? О палисандре, орехе, черном дерево и говорить нечего – но даже обычную ёлку такого размера где взять? Не-е, ребята. Гитара – это слишком масштабно…
       Тогда скрипка. Она маленькая.
       Их я сделал три. Сначала деки были из ясеневого шпона (папа принес, когда рисовал орнаменты в «Ленмебельпроекте». Случился у него такой период). Я догадался, что шпон треснет, и склеил деки из двух слоев крест-накрест. Чем клеил? Конечно, ПВА!
       Гнуть обечайки я не стал – вот еще, баловаться! Просто набрал их из кусочков шпона, получилось малость угловато… Струны поставил от гитары. А на смычок из сосновой рейки натянул тонкую леску, ибо конский волос в городе валяется не на каждом углу.
       Она играла! Я подобрал «Кампанеллу» Паганини и часами гнусно скрежетал. Но начинающие скрипачи и на Страдивари звучат не лучше…
       Вторую скрипку я уже вырезал из досок, а держатель для струн не стал делать заново, а купил в универмаге ДЛТ. Там есть машинка для тонкой настройки – вручную ее не сварганить… Колки тоже купил, черные, пластмассовые.
       А третий вариант не закончил. Вырезал уже вполне изящные деки и голову грифа, даже соорудил шаблон для гнутья обечаек, но собрать воедино пороху не хватило. Тогда я уже вовсю готовился к поступлению, рисовал.

 

       Сами понимаете: ходить в школу мне стало уж совсем неинтересно. Но я добросовестно исполнял эту повинность.

       А еще Макусинский принес мне переписать три бобины, где Пако де Лусия играл с МакЛафлином и Ол Ди Меолой.
       Пако я давно возлюбил благодаря своему преподу Яковлеву, но ни одной его записи не имел – лишь однажды ночью слушал в радиопередаче «Ваш магнитофон» (а сохранить-то было и не на что…) Советскую пластинку этих трех гитарных монстров «В пятницу вечером в Сан-Франциско» выпустили в 1980 году – заметьте, опять при «застойном» Брежневе, а не в перестройку! – но достать ее было нельзя.
       Я долго считал эту музыку лучшей на свете – да и сейчас ценю очень высоко. Всего три акустические гитары, а порой ощущение большого оркестра! Звучит очень богато, разнообразно, ярко по мыслям. Всем рекомендую!
       Имена МакЛафлина и Ди Меолы тогда мне ничего не говорили, авторство композиций на пленке тоже не было указано – и я все лучшие места считал достижениями великого Пако. Лишь гораздо позже узнал, что его композиторские заслуги на этих альбомах невелики…

 

* * *


       Затем Макусинский надумал выпустить сборник своих стихов под названием «Древо» – и попросил моего отца его оформить. А папа предложил мне принять участие. Так я узнал процесс.
       Мы вместе придумали идею обложки: крест из горизонтального слова «Древо» и вертикального «Юрий Макусинский». А вокруг креста – листья, крона; так он превращается в дерево. Эскиз я лично рисовал.
       Однако – как делать буквы? Писать от руки? Но они должны быть абсолютно одинаковыми, рукой так не сделать. Надо пользоваться готовым шрифтом. А как? Это сейчас на компе набрал – и отдыхай; тогда компа не было…
       Папа оформлял книги часто – и потому хранил конверты с разными шрифтами, напечатанными на фотобумаге (ксероксов-принтеров тоже не было!) Мы выбрали изящный шрифт «гарнитура Телингатера» с небольшими утолщениями к концам букв. И начался геморрой…
       Сначала мы затемняли комнату. Фотоделом обычно занимаются в ванной – но попробуйте сделать это в коммуналке! Пришлось завешивать окно одеялом и все щелочки затыкать – уж даже не помню, чем. Скотча и степлеров в России тоже не существовало…
       Затем на письменном столе устроили лабораторию: по бокам две лампы (чтоб теней не было) и здоровенный фотоувеличитель. Ну, и красную лампу привесили, конечно.
       Стараясь держать фотоаппарат строго вертикально над столом, мы сняли ярко освещенный шрифт. Потом проявили его на фотобумаге, выверив линейкой нужный размер букв. Аккуратно вырезали нужные буковки и приклеили на бумагу резиновым клеем. Затем кто-то из нас (не помню) нарисовал тушью ствол и листья древа – и всё это мы сфотографировали снова.
       Вот так оформлялись книги в Советском Союзе…
       Эту Макусинский, кажется, так и не выпустил. Наш геморрой пропал зря.

       А вот Леонтьева мой новый кумир на дух не переносил. Я спросил его:
       - А вы с ним лично сталкивались?
       Певец ведь тоже окончил наш Институт культуры – чуть раньше, чем там начала работать моя мать. И коллеги рассказывали ей, что учился он честно, поблажек за славу не просил.
       - Не сталкивался, - ответил
Макусинский. - Но он отвратителен.
       - Чем?
       - Кривляниями.
       - На сцене или в жизни?
       - Везде.
       Тема его раздражала, и пришлось ее закруглить, не добившись ответа, откуда он знает о кривляниях в жизни – если с ним незнаком?
       Так я получил проблему: два моих авторитета оказались в этом вопросе злейшими врагами. Оба – профессионалы в искусстве и далеко не дураки! Кому верить? А своих убеждений о певце Леонтьеве я составить пока не мог.
       И я поинтересовался мнением Киселева. Тот ответил:
       - Вообще он мне пофиг. Но песня «Бал» интересна, – тут у него сработал какой-то скрытый ассоциативный ряд, и он продолжил. – Хочешь элементарное доказательство, что бог не всесилен? Смотри: ведь бог может поднять самый огромный камень, который существует?
       - Бог не занимается подниманием камней, – ответил я невнимательно, потому что в этот момент меня больше тревожил поп-идол.
       - Ну в принципе… Ведь поднимет? – напирал Киселев.
       - В принципе да.
       - Ага! Значит, бог неспособен создать камень, который он не сможет поднять!
       - Понимаешь, Киса… Это доказательство логики. Но если бы Бог был постижим нашим рассудком – как бы он мог стоять над нами? В том-то и дело, что умом Бога не постичь и не опровергнуть.
       Тут я тоже повторил довод Макусинского. Чем и закрыл тему, потому что вне логики и обсуждать нечего.

       Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz