сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 19
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:56

стр.1  стр.2  стр.3  стр.4  стр.5  стр.6  стр.7  стр.8  стр.9  стр.10  стр.11  стр.12  стр.13  стр.14  стр.15  стр.16  стр.17  стр.18  стр.19  Вторая часть

Изгнамены

       Истекал восьмой класс. Это был серьезный рубеж, потому что близились изгнамены. Кто-то перейдет в девятый, с перспективой института и великосветской солидности – а кого-то выгонят в путягу.
       Тогда же я описал один свой день. На тот момент увлечен я был Бабелем, отсюда дикость стиля.

Каникулы… (мой рассказик того времени)
       Он встал с коленчатой дрожью.
       Будильник проверещал без десяти восемь и заткнулся под напором упругого пальца.
       Было без десяти восемь – без десяти восемь очередного каникульного дня, когда нужно было идти на экзамен.
       Раскладушка скрипела и пищала, напевая себе бесконечный траурный марш. Кровать храпела, и даже будильник не прорубил сон людей, обошедших вчера полгорода. Они раскинули телесные части и не признавали будильник существующим.
       Он вздохнул и сунул худые ноги в штаны, которые уже стали короткими. Давно ли!..
       Он вздохнул.
       Кровать открыла левый глаз. Он улыбнулся через силу и сказал «доброе утро».
       - Доброе утро, – ответила кровать, которая была занята, коей дряни благодаря он спал на раскладушке, которая скрипела и визжала, напевая себе траурный марш.
       Чай не лез в горло, потому что коленчатая дрожь дребезжала тарелкой в стенном шкафу.
       - Ну, давай, – сказали ему, и он надвинул на мерзнущие уши шапку, которой не было. Три жидких гвоздики мотались в кулаке и раздражали нервные центры. Солнце вставало из-за дома, который был напротив. Трамвай прогрохотал, но в окне не было ее, потому что она сдавала во вторую смену.
       У школы сидели лица, которые не были чужими. Это были одноклассники. Двое маскировались букетами, в которых не было ни одного свежего цветка.
       - А, вот и он… – сказал кто-то голосом замурованного. Они пошли в школу, потому что время подступило уже к смертному часу.
       Выливалось солнце из большого дерева, листья которого распустились неделю назад. Солнце ласково поливало дворик, на котором не осталось ни одного человека. Дверь закрылась, и последний луч растворился в утренней мгле.
       Они шли по молчащей школе. Они шли по школе, в которой не было живого народа. Вслед за солнцем гасла энергия, которой и так не было уже восемь дней.
       Так и шли они по этой неразговорчивой школе, и им не казалось, что шли они слишком долго – не казалось им, и что шли они слишком быстро – все было точно как надо. За тем исключением, что шли они на экзамен.
       Они сели на последний ряд запустелого класса, парты которого были сдвинуты не в одну кучу, погруженного в рабочий порядок. Три знакомые тетки, лица которых не казались враждебными, сели на первый ряд запустелого класса, парты которого были сдвинуты не в одну кучу, погруженного в рабочий порядок. Перед ними лежала колода карт, разложенных по столу в рабочем порядке и повернутых крапом вверх.
       - Есть добровольцы? – спросил кто-то. Добровольцы были; они вышли вперед и стали резаться в карты.
       – Так, – сказал кто-то, кончив смотреть на добровольцев, которые в количестве одного изучали физиономию валета. – Так. Следующим пойдет…
       Разверзлось небо, и труба страшного суда возвестила начало великой бойни.
       Он сидел в конце и возмутительно бездействовал, созерцая картину гибели своих товарищей. Ему не суждено было погибнуть первым. Да, ему не суждено было погибнуть первым, потому что все считали его вторым учеником.
       Время тянулось, тяжелые осязаемые секунды плавали в затхлом воздухе. И волнение его повисло в затхлом воздухе, вытянувшись через поры тела.
       И пробил час – его вызвали. Он был вторым – а потому был последним; карт осталось мало. Но мало осталось и шансов проигрыша, и потому он смело потянул третий слева.
       - Девятнадцать, – пронеслось по всем протоколам и улетело в летнее небо. Тело вдруг снова стало гигроскопичным и втянуло обратно всё волнение воздуха.
       Листок покрылся бисером ответа. Лоб покрылся бисером пота. Воздух покрылся бисером слов. Журнал покрылся очередной оценкой.
       Он вытолкнулся за дверь, и мигом собралась толпа, будто бы он был негр. Он был не негр, он был последний. Она тоже просунула любопытную голову (приехала уже!), но он отвернулся. Пошла она…
       Он шел домой, опечаленный неожиданной пятеркой. Он помнил, что она была натянута, как резиновый амортизатор. Ощущение непрочности вновь овладело им.
       Впрочем, философствовать было некогда. Каникулы были в самом разгаре, нужно было идти на музыку…

       Солнце доползало свой дневной путь и надевало уже красный купальник, чтобы нырять за горизонт. Впрочем, это все равно был бы фальстарт, потому что в белую ночь ему заходить не положено.
       Он разобрал раскладушку, чтобы она продолжила свой траурный марш. Люди, обошедшие сегодня вторую половину города, разбирали кровать, которая вновь становилась занята, и из-за которой он спал на раскладушке.
       Заводился будильник, добросовестно открутив пятнадцать кругов очередного каникульного дня, когда нужно было идти на экзамен.



Религия

       На кровати и полу ночевала семья знакомого художника из Москвы. Он был бородат и густо православен – что тогда начинало входить в моду. Он рассказывал о каком-то святом:
       - Бесы искушали его и вбросили в его келью дубовый кряж (смачное словечко я запомнил), который потом еле смогли вытащить три монаха.
       Мы переглядывались. Звучало это, как детская сказочка. Москвич же был суров и даже, кажется, громогласно читал молитву перед едой. В 1986 году всё это выглядело лубочной экзотикой.
       На тот момент религией не интересовались ни я, ни родители – для духовной жизни нам хватало искусства. Тему Бога для меня закрыли еще в детсаду, потому что «космонавты летали и его не видели». Этот аргумент убеждал долго; впрочем, я не особо и думал об этом.
       К религии как общественной функции я и сейчас отношусь, скажем так, неоднозначно. Важно не путать Бога и религию – это как птицы и орнитология. Птицы без орнитологов обойдутся легко и навсегда… Однако вместе с религией у нас отняли и всё нематериальное.
       Одно из худших преступлений большевиков – то, что они закрыли нам пути духовного развития. Наглухо засекречена была любая информация подобного рода – религиозная, философская, даже медицинская. Первыми просочились блаватские и прочие рерихи – папа скупал их жадно, ища сведений.
       Еще одно тяжкое преступление Советов – то, что они заставляли нас жить будущим. Мы – строители коммунизма. Через сто лет неким потомкам будет хорошо, а мы должны во имя этого…
       Где было узнать простому пионеру, что жить надо сейчас? Как бы обстоятельства ни складывались! Что задача человека – душу свою развить!
       Цель жизни была – побыстрее сдохнуть ради этих неизвестных сопливых «потомков» (точней – ради вождей страны; но это умалчивалось). Ведь кто считался героем? Тот, кто в ранней юности глупо помер. Тупее же некуда: на амбразуру грудью (пулеметная очередь просто отшвырнет тело, как мишку плюшевого). Нет – «герой»! Не надо ничего создавать – просто эффектно сдохни ради абстрактного «будущего».
       Когда я впоследствии читал о святых, выражение «монашеский подвиг» долго коробило. А ведь истинный подвиг именно здесь: изо дня в день, десятилетиями работать над собой, не видя заметных результатов.



Лето, ЛТО

       Мир стал шатким. Я терял опору во всем, как-то так совпало.
       Во-первых, размывалась страна. Мой Советский Союз всегда был лучшим в мире, вечным и неколебимым – и вдруг его стали перестраивать. Оказывается, раньше случались недостатки… Да и теперь – бедствия посыпались одно за другим. Там землетрясение, там самолет упал, там корабль воткнулся в мост и срезал верхнюю палубу вместе с дискотекой; в каком-то Чернобыле небольшая авария случилась. Пожар, впрочем, быстро потушили… В Нагорном Карабахе режут друг дружку братские народы. Китайского генсека зовут Хуяобан. Куда мир катится? То ли вправду обвал начался, то ли раньше всё скрывали… Что же дальше?
       Во-вторых, заканчивалась восьмилетка. Кто не перейдет в девятый класс – загремит в ПТУ, без вариантов. То есть в рабочие… Уроки труда порой проходили на разных заводах, где я убедился, что с пролетариатом несовместен (потому что работать люблю) – и позарез требовалось тот путь пресечь. А вдруг не выйдет?
       Имелся нюанс. Юля в девятый пройдет точно – с такой-то мамой! Значит, есть добавочная причина избегать путягу.
       Вела она себя странно. Порой меня не замечала. Иногда слово за слово, и мы начинали всерьез разговаривать, будто старые друзья – о школе, о стране, о выборе профессии. А иногда принималась так томно со мной заигрывать, будто влюбилась безоглядно. Обжегшись, я ее побаивался – но не любоваться не мог… Чем же эта ситуация разрешится?
       Зыбкость, неясность, тревога тайная…
       Экзамены я сдал, и тут всплыла новая тема: оказывается, свежие девятиклассники должны отбыть три недели в лагере! Турнепс полоть… Погубив русскую деревню, коммунисты нашли выход: гонять «в колхоз» всех подряд – студентов, ученых, школьников. Впрочем, работать на государство тогда было не противно: оно все же как-то о нас заботилось. Пенсии платило терпимые, бюджетные зарплаты тоже пристойны были, не то что сейчас… Любая власть считает народ своими рабами, но рабов можно содержать гуманно – или скотски.
       Не знаю, как другие – я обрадовался. Почти месяц рядом с Юлей целыми днями! Может, реставрация наступит… Хотя чувства к ней уже перестояли, коростой покрылись – и меня неосознанно тянуло к какой-нибудь новизне.

       Утром старшеклассники окрестных школ собрались у Юсуповского. Икарусы смрадно прогревались, хмурые шоферы что-то обсуждали с учителями, солнце силу набирало – а я озирался. Нет Юли! Опаздывает? Черт, садимся уже!
       Автобусная колонна, эскортируемая парой мигающих ментов, покатила в колхоз Шумский, близ станции Войбокало. От горечи разочарования я даже в окно не смотрел. Значит, мама-буфетчица отмазала ее и теперь…
       Жизнь пропала. Закатали парня в зону, эксплуатировать детский труд! Названьице-то какое сочинили иезуиты: «Лагерь труда и отдыха»! Знаем мы ваш отдых…
       Вечер сгорел суетливо: выбирали комнаты в одноэтажном домишке (я стал жить с Киселевым и Смирновым, втроем мы составляли «Вольное собутыльничество»), матрасы таскали, в деревянном клубе начальство внушало нам распорядок дня. Ночами не ходить, шаг за забор – расстрел, сырой воды выпьете – помрете от дизентерии… Дали пожрать: какие-то сопли зеленые вместо супа, марсианские котлетки – все в кратерах. Заглянул в бак тепловатой питьевой воды – а там мухи толстым слоем…
       Я подошел к воротам. Прощай, воля! Закатное солнце глупо лыбится с сознанием собственного величия – как старый буддист… Что пялишься, краснорожий? Доволен? Сунул меня без Юли в эту дыру! Протащил мимо берега!
       А солнце молчало себе и красным было вовсе не от стыда.

       За ночь я слегка свыкся с неизбежностью. Спозарань нас подняли на зарядку: руками махать, потом рысцой вокруг коровника. В общем неплохо: солнышко, воздух. Будем искать приятные моменты… Завтрак съедобен на удивление. Да ладно, чего там – вкусно! И девчонки какие-то красивые вокруг…
       Отправились в поле. Его неохватность слегка обескуражила, но мы дружно стали на карачки и поползли. Эту травку долой, а вот эта полезная. И тут хмельной воздух свободы сыграл со мной злую шутку: я обрадовался солнцу и полз топлесс – в итоге обгорел…
       Вечером в клубе мы проводили всякие конкурсы. В редколлегию включили меня и девочку из параллельного, мы вместе плакат рисовали. Очень, знаете ли, приятно было невзначай касаться ее, в глаза смотреть, обсуждая дизайн… В городе осталась, да, Юленька? Ну-ну!
       Плакатная коллега волновала мой сон дня два. К счастью, пересекались мы только в клубе, я присыхал к ней немножко – а потом обратно отклеивался. А если б имел возможность смотреть на нее целый день – точно бы погиб. Красота – злая штука, она волю отнимает. А ведь очень бы хорошо доказать Юльке, что я тоже… ну там, это… Как бы ухитриться пробалансировать, чтоб и не влюбиться насмерть, и в сентябре начать гулять с этой на Юлиных глазах?
       Общих тем у нас с девочкой не отыскивалось, кроме деловых. Скверно. Я пытался сдвинуть отношения – но на третий день оказался в поле рядом со своей одноклассницей Васильевой. Начали болтать о ерунде, и я спросил:
       - Слушай… А Бондаренко обсуждала с вами наше светлое прошлое?
       - Конечно.
       - И что она про меня говорила?
       - Что ты ее ошибка молодости.
       - Ага… Все-таки ошибка… Значит, всерьез меня принимала…
       Мы ползли по грядке, перетирая мой заплесневелый роман. Будоражит: выкладывать перед девчонкой потаенные переживания! Васильева отвечала охотно, ей оказались известны такие подробности, которые я и сам забыл. Эта встречная искренность пронзила меня чрезвычайно. Ее, кажется, тоже. Вот и предлог…
       Началась платоническая взаимность. Я дал ей почитать свои рассказы, она ходила пораженная и строила глазки. Мы ежедневно беседовали на отвлеченные темы. Я нарисовал ее портрет. Впрочем, всё это не мешало ей уединяться то с одним, то с другим парнем из параллельного…

        

       При каждой возможности я чирикал ручкой пейзажи, а прочие пацаны бросались в клуб, к телевизору, где показывали футбольный чемпионат. Периодически из клуба вопили страшными голосами, а после трансляции начинались собственные матчи – однажды даже против деревенских. Причем парни разобрали себе имена телевизорных героев, имелся у нас собственный Марадона (Волков из параллельного), Платини и Толстый Негр Зажимар. Остальных не помню.
       Меня в команду старались не брать (ибо толку с меня…), да я и не стремился.
       Приятно жили. С утра не особо напряженно лазили по полю, потом устраивали в клубе дискотеки и всякие шоу. На конкурсе костюма одна девица вышла голая, лишь слегка обмотавшись полотенцем. Все парни примолкли… Для смотра политической песни я впервые в жизни сам подобрал аккомпанемент на чужой гитарешке – и мы орали «Над Чили тучи грозные встают». Фламенко подпустил… Наш проект Овощеобрабатывающей Машины занял первое место. Машина должна была кататься по полю и делать всё: сажать, полоть, окучивать, собирать урожай от груш до морковки. А зимой – снег чистить. Привет от велолобуса.
       Но обычно призовые места получала 232-я школа – та самая, английская, в которой моя музыкалка притулилась. «Особо одаренные» и в лагере оказались блатниками. Вундер-команда СС…

       И вот снова вереница Икарусов, по краям мигалки. Всё кончено, мы едем в город. Пасмурно. Васильева равнодушна. Вряд ли она станет со мной встречаться – значит, опять до сентября, полтора месяца. Ну ничего, это мы проходили. Тогда хуже было вдвое.
       Разговоры жужжат, карты оглушительно шлепают об чью-то сумку, я вяло дремлю. Над спинкой кресла маячит ее светлый затылок. Ее лицо иногда возникает в моем воображении, тогда я морщусь от надоевшей боли и почти просыпаюсь. Она болтает с Волковым, а вокруг него вроде нимба лучится зеленая болотная грязь. Да и сам он смахивает на огромную лягушку с длинными лапами, без труда заворачивающимися за ухо. А ей он, кажется, нравится. Погано. Значит, мы в чем-то сильно различаемся.
       Через неделю Пако де Лусия впервые приезжает к нам с гастролями. Этой новостью я всю весну бредил. Билет купить не смог – но может, родителям повезло? Через час узнаю. Ах, как бы надо попасть! Неизвестно – удастся, нет…
       Вообще как-то всё неясно. От Юли излечился, будто отрезало, облегчение и пустота в этом уголочке души. Но что будет, когда ее увижу? Не скрутит ли меня снова эта бессмысленная привязанность? Начнут во мне бурлить она и Васильева – кто кого…
       Пора что-то решать. И не только в этом смысле. Положим, путяги я избежал, на два года еще остаюсь школьником. Но все равно надо выбирать профессию, всерьез готовиться. Нужен институт – какой? Кто я? Музыкант? Писатель? Или всё это баловство? Куда поступать-то?
       А со страной что дальше будет? Тут мне, конечно, решать нечего, от меня ничегошеньки не зависит, но беспокойство не праздное – мне в ней, извините, жить…
       Дождик прошел, выглянуло солнце. Началась окраина – заводы, новостройки. Купчино. Черт возьми, Питер, как же я по тебе соскучился! Не думал, что я так сентиментален. Даже о Васильевой забыл, жадно гляжу по сторонам. Обводный канал блеснул вправо и влево, словно крылья самолетные. Я взволнован почти до слез. Сам не ожидал, что встреча с городом так меня пронзит.
       Фонтанка, Адмиралтейство впереди, Юсуповский… Здравствуй, Питер!


       Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz