сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 17
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 12.12.2017, 03:58

стр.1  стр.2  стр.3  стр.4  стр.5  стр.6  стр.7  стр.8  стр.9  стр.10  стр.11  стр.12  стр.13  стр.14  стр.15  стр.16  стр.17  стр.18  стр.19  Вторая часть

О Маяковском и далеко не только
       Стихи я не любил. Прозу любил, Достоевского читал очень сочувственно – но встречные песенки пролистывал.
       Повторы ударений и рифм – это назидательное вдалбливание, которого школьнику и так… Обрубленные или, наоборот, растянутые фразы – лишь бы уложиться в строчку… Придуманные ради рифмы лишние слова… Сам стиль мышления поэтов – как-то вообще, ни о чем… Проза строже и красивее: ей не нужно втискиваться в рамки каких-то внешних законов (амфибрахий, суффиксально-флективная рифма…), она живет только по закону Смысла. Там есть и ритм, и скрытая рифма, и мелодика созвучий – но всё это проявляется гибко, тонко, не как на плацу:
       - Левой, левой, раз-два-три!
       Проза – ближе к искусству, чем стихи. Я бы даже сказал: Поэзии в прозе больше, чем в стихах (разумеется, в хорошей прозе).
       У половины читателей волосы шевелятся:
       - Идиот!
       - Только бесчувственный чурбан не любит стихи!
       Возможно. И вот поди ж ты – не любил.
       И тут, в больно-драматический момент, я влез зачем-то в Маяковского и наткнулся на «Лиличку». Ужасно совпало. «А я и не знаю, где ты и с кем…»
       Тогда же велели учить на выбор Пушкина, я отрыл «Простишь ли мне ревнивые мечты». Аж дух захватило. Тоже совпало потрясающе! «Окружена поклонников толпой, зачем для всех казаться хочешь милой?» «Хочу уйти – с боязнью и мольбой твои глаза… не следуют за мной» «Заводит ли красавица другая двусмысленный со мною разговор – спокойна ты…» Короче, всё подряд. Попадание безупречное. Лишь концовка фантастична: «Но я любим. Наедине со мною ты так нежна…» Ладно, простим Пушкину неточность.
       Выучил за вечер, волнуясь и предвкушая актерское наслаждение – прочитать это перед классом, чтоб все догадались! Воображал ее смущенный взгляд, перешептывания в зале, намеки и насмешки… Захватывающе интересно – вытащить свою личную жизнь на всеобщее обозрение, превратить в произведение искусства! Наверно, это разновидность эксгибиционизма.
       Стоя перед классом и Юлечку стараясь не замечать (больше от огорчения – потому что она на меня, зараза, вовсе не смотрела), я закончил стих:
       - Не знаешь ты, как сильно я люблю, не знаешь ты, как тяжко я страдаю!
       Бомба взорвалась. Я прилюдно признался в любви – пусть и чужими словами!
       Но взрыва не заметили. Ровнехонько ничего за этим супершоу не последовало. Одноклассники никак не связали Пушкина с Кофановым – и просто вяло скучали, как на любых учебных занятиях.

       Однако в стихах я что-то нашел наконец.

       Благодаря Маяковскому я смог хотя бы четко определить то, что ощущалось, но не находило слов. Например, понял, что с детства презираю рифмы из одной части речи, типа: «палка – галка», «ругал – напугал». Они плоски, как пластмассовая тарелочка в столовке.
       Маяковский открыл мне, что рифма может быть не только банально-концевой, а какой угодно:

У-
лица.
Лица
у

       Позже это очень пригодилось в верлибрах.
       Ровненькие метры, все эти анапесты и хореи, тоже примитивны до тошнотвория. Маяковский же, с его свободным ритмом и восхитительной рифмовкой, меня со стихотворчеством примирил. Я даже понемножечку начал сочинять сам. Вскоре сходство стало настолько очевидным, что мне пришлось написать следующее:


Грабительское

Владимир Владимирч?
                                         Не извольте беспокоиться.
Просто стойте смирно и не зовите милицию.
Бумажник!!!
                       Спасибо. Доброго здоровьица.
Спешу откланяться.
                                    Был очень рад увидеться.


Хочется, понимаете,
                              пожить на широкой,
развернуться разом,
                              сотенными соря.
А своих нет. У вас если только.
Хоть не дремлют наши,
                                  литературные мусора.

Мне заначка   нужна,
                                без заначки крышка.
А от вас не убудет, у вас же горы!
…Впрочем, что я,
                         разве ж
                                      вы меня слышите?
Вы один громадный,
                             нас, прытких – прорва!


Вытащил нагло,
                        присвоил присветно.
Но я клянусь обгрызенной ручкой:
будут свои,
                   отдам
                              бессмертные.
Обчистят и меня.
Бог с ними.
                  Пусть учатся.

                                             25. 02. 88

       Что уже «бессмертные отдал» – не утверждаю. Скромный я. Но обгрызенная ручка действительно была. Вначале она представляла собой белое пластмассовое гусиное перо; но пластмасса оказалась такой мягкой и кусучей, что в муках творчества я невольно щипал ее зубами, пока не объел до черенка, куда вставляется стержень. Жаль предшественников, Пушкина жаль – потому что настоящее перо естся гораздо труднее…
       Я искал составные, неожиданные рифмы. Убежден, что в рифмуемых словах должны звуково совпадать лишь зерна – а в остальном чем больше разницы, тем лучше: она обогащает. Рифма «ручкой – учатся» неизмеримо лучше, чем, скажем, «ручкой – закорючкой». Чрезвычайно полнозвучны бессмыслицы типа:

Лось трогал цып,
осётр – огурцы.

Соболь лез, снуя,
соболезнуя.

Листик ли, венок ли –
выстекли бинокли.

Мыло ведь – пенка в воде,
выловит НКВД.

Часто ли вы
счастливы
в час отлива?

       Яркие рифмы я заготавливал впрок, как консервы. Где-нибудь сгодятся.

       Поэты наши великие, с прозаиками сговорясь, сделали очень гнусное дело. Они создали культ – нет, вовсе не любви – совсем не любви… Хоть называют они, гады, это именно любовью, коварно подменяя понятия! Культ влюбленности они создали – то есть взвинченного, судорожного невроза.
       Ведь читает 12-тилетний пацан взрослых дядек Маяковского, Пушкина или Тургенева – он же им верит! Как не верить взрослому, да еще столь авторитетному и талантливому? И что он там видит?
       - Любить – это с простынь, бессонницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику…
       (Почему именно к Копернику, кстати? Да нипочему. Для рифмы!)
       Мудрый дядька говорит – значит, надо ревновать. Значит, это и есть любовь – раз в школьной программе есть такие стихи и нет никаких опровержений.
       А это лишь влюбленность – то есть болезнь, наркотическая зависимость и расщепление души. Кроме того, это эгоизм: потому что влюбленного интересы объекта не интересуют, главное – БУДЬ СО МНОЙ! Над этой болезнью необходимо работать, разворачивать в верном направлении, превращать в истинную любовь (когда тебе дорог человек, а не его внимание к тебе). Ведь, скажем, ревность бывает лишь от маленького жизненного опыта. Кто пожил – и пережитое осмыслил – тот знает, что нет причин для ревности. Если вы с человеком созданы друг для друга – он не сможет уйти; а если сможет – то нафиг он вам нужен? Да, «измена», «потеря» – штука болезненная. Для эгоиста, для собственника. Но поймите вы простую вещь: человека нельзя иметь, он не предмет обстановки! А то, что нельзя иметь – нельзя и потерять!
       Но классики наши, знатоки человеческих душ, уверяют, что вся эта эгоистическая дрянь – и есть любовь! Значит, не нужно расти, не нужно лечить эту болезнь – да и не болезнь это вовсе…

       Маяковский поражает двойственностью, изломанностью. Например, всё-то он за пролетария, за народ. «Изучайте, говорит, реальную жизнь». И, гордясь, демонстрирует собственной выделки частушку:

Милкой мне в подарок бурка
и носки подарены.
Мчит Юденич с Петербурга,
как наскипидаренный.
       Дескать, очень народно получилось. Простые красные бойцы прониклись и мигом шуганули врага от… вообще-то уже Петрограда. Не будем придираться, Петроград с буркой не рифмуется.
       Очень хорошо. Только вот в подлинной частушке таких усложненных конструкций сроду не бывало: «милкой… мне… подарены…». Любой солдат, прочитав, скажет:
       - Ну ясно, барин намудрил…
       При устной же передаче из «милкой» немедленно выпадет «й», получится нормальное подлежащее – но дальше полный сюрреализм:
       - Милка мне в подарок – бурка…
       Понятно, жаль было выдуманной рифмы «носки подарены – наскипидаренный». Куда еще такое чудище воткнешь? В частушке потянет, решил мастер…
       Еще он много издевался над случайными двусмысленностями у других авторов: «мы ветераны, мучат нас раны»… И что писал сам?
       - Партия – это единый ураган, из голосов спрессованный ти хи-хи тонких.
       - А завтра снова мир залить… (омерзительный глагол «мерзалить» я даже начал применять в быту).
       - Я достаю из широких штанин… (народ почти вынужден был подправить продолжение:
…толщиною с консервную банку.
Смотрите, завидуйте: я гражданин,
а не какая-нибудь там гражданка!)
       А «облако в штанах» получается, вообще-то, когда кишечник не в порядке…
       Еще он свысока корил Есенина за самоубийство – однако сам постоянно облизывал суицидную тему, чем и кончил. Это уж, откровенно говоря, просто пошлость.
Всю эту двойственность я объясняю небогатым интеллектом нашего героя. «Толстой был гениален, но не умен. А при всякой гениальности ум все-таки не мешает», – сказал Василий Розанов. Целиком отношу это к Маяковскому. О моем понимании слова «гениальность» речь еще пойдет.

       Маяковский – подросток, ему всегда оставалось лет 13. Он, в сущности – поэт детский. Взрослому, развитому человеку он почти ничего не может дать.
И стихи я теперь снова не люблю.



Ну, тогда и о прозе, кстати
       Это дело я начал с благородной целью – выпендриться перед Юленькой. Например, такую миниатюрку настрочил (позднее текст подправлен):

Чудо-Кактус
Сказка
       Огромную желтую Сахару доверху засыпали раскаленным песком. Кто это сделал и зачем – неизвестно, но так уж вышло… Теперь там жарко и одиноко. Живут там существа немногочисленные, но чрезвычайно сухие и гордые:
       - Вот какая у нас обширная квартирка, и отопление отличное!
       И ведь не поспоришь – правы…
       Туда-то и попало семечко Кактуса, унесенное ветром неведомо откуда.
       Необыкновенный был Кактус – исключительно колючий: иголки сплошь покрывали его тело, лишь на макушке оставалась зеленая лысинка. Он выпустил иглы не со зла, просто родился таким. Он, должно быть, был единственный в мире.
       Обитатели пустыни обрадовались случаю поиздеваться. Ражий детина Саксаул смеялся над его малым ростом, Кактус с редкими иголками – над частыми шипами нашего Кактуса, а Верблюжья Колючка (которая была колючая и лысая одновременно, но имела самые длинные в мире корни) – над его короткими корешками. А все сахаровцы вместе хохотали над его лысинкой, которая уже превращалась в невысокий бугорок.
       Доверчивый Кактус принимал всё близко к сердцу. Насмешки были такие злые, что будь у них руки, они разорвали бы беднягу на кусочки… С каждым днем шишка на его макушке увеличивалась, и вместе с ней разрастались насмешки – но Кактус начинал чувствовать, что в этом ростке кроется его счастье.
       В одно прекрасное утро – когда солнце светило мягко, и прохладный песок освежал – Кактус стоял в прекрасном настроении, сам не зная почему. Проснулась Верблюжья Колючка, протерла глаза и уже заготовила Кактусу свежую пакость – да от удивления так и замерла с открытым ртом. И не напрасно.
       На конце ростка Кактуса распустился необыкновенной красоты цветок. С каждой минутой он становился краше, и уже вся Сахара любовалась тем, кого вчера считала уродом!
       К вечеру цветок высох, но жители пустыни уже научились думать.
                                                                                                                                                       Лето 84

       Психоаналитик по такой сказке мно-ого об авторе узнает!

       Потом я создал несколько фантастических рассказов. Когда писателю нечего сказать, он цепляется за увлекательность фабулы. Так пишется основная масса детективов и «научной фантастики».
       Слегка освоясь, я схватился за крупную форму, начал роман об инопланетянах. Выдумывать стандартный космический бред скоро наскучило, и я насытил повествование глубоким смыслом: инопланетяне с золотистой кожей угнетали серебристых, но залетные земляне этот расизм истребили, навели свободу, равенство и братство! Вот это замысел! Но в подробностях утоп…
       Мысль работала, и вскоре я слепил эпопею «Великий крах» – о бесплодной попытке мирового капитала победить Советский Союз. Страниц на пятьдесят. Юный ассистент обгорел лицом и руками на пожаре лаборатории – и его приняли за старого весомого профессора Дабла. Слепили ему профессорское лицо и дактилоскопию – и начали уважать. А он изобрел энергию у нас откачивать – чтобы нарушить Великое Равновесие. Ну, и напоролся капитализм, конечно.
       Закрутка достойна великой Марининой. А значащие имена! Дабл – значит двойник, дубль. Какое владение английским языком!
       Мне, правда, позже разъяснили, что «даблом» именуют сортир (WC)…
       Творил я на тошнотворно скучных уроках, маскируя истинную тетрадь какой-нибудь учебной. Характерна дата окончания «Краха»: «23 мая 1985 года, урок алгебры».

       А над текстом работал так: просто тупо переписывал. Делать это лень, поэтому лишние слова я с удовольствием выкидывал. Текст нудный, вялый переписывать особенно противно – и я старался его оживить, насытить, чтобы в процессе писания не тосковать. А смысл творчества я всегда понимал правильно: это – удовольствие автора от процесса. Если автор не кайфует, его ничто не спасет. Он может в конце концов вымучить нечто похожее на искусство, может свою продукцию выгодно продать – но жить она не будет.

       В 14 лет я приступил к мемуарам: стал описывать наш с ней роман – и это неожиданно захватило, оказалось много сильней, чем просто воспоминания. Меня бросили, знать не хотят, но – она мой персонаж! Я ее пишу! И делаю с ней что хочу! Могу сочинять ее мысли, перекраивать события так, как мне нравится… Будоражащая, взрывная смесь ощущений: полное рабство и абсолютная власть.
       Начал печатать на машинке – и приятно убедился, что ее инициалы стоят рядышком, внизу справа. А сразу над ними – «л». Удобно набирать «люблю»…
       Невольно учился реализму: хотелось ведь описать счастье так, чтоб снова пережить! Но до чего тяжко оказалось творить подлинную жизнь… Я читал старинную прозу, и мой стиль выходил плохой пародией: затянут и напыщен. В дело не гож…
       Факты, однако, зафиксировались. Теперь я тот текст откопал и переделал – итог перед вами. Хренушки я добыл бы столько подробностей без источника! В памяти это, конечно, сидит: в ней вообще всё есть – даже то, чего в этой жизни не случалось. Но информация, выражаясь компьютерно, «архивирована». Нужен факт, точная деталь – крючочек, который вытянет из погреба целую картинку.
       Минуло двадцать лет… Чтоб верно написать, старого текста недостаточно – пришлось снова бродить по тогдашним местам и щекотать память. Удивительное ощущение! Я ведь не «вспоминаю» – я вижу; одно сквозь другое просвечивает (хотел так нарисовать угробленные питерские храмы: павильон метро «Площадь мира», например – и угадывается призрачный Спас-на-Сенной).
       Снова как тем летом: шизофренией отдает. Встречные кажутся глюками, дома двоятся.
       Много искажений. Спутниковых антенн наросло. Юсуповский кастрировали: вбили поребрики вдоль дорожек, всё причесали, сломали летнюю эстраду, дерево спилили то самое. Выкинули дедушку Ленина. Трансформаторную будку, которая загадочно гудела, переделали в восьмискатную избушку из кирпича. Зачем?
       Вскипает протест, хочется увидеть всё, как раньше! – но сам понимаю: глупо. Еще больней было бы попасть в неизменные декорации, когда всё ушло. Душу не законсервируешь!..
       Вдруг начинаются помехи: так в радиоприемнике одна волна сквозь другую лезет. Я ведь тут везде бывал помногу – и неожиданно выскакивает образ из совсем другого времени. Здесь я рисовал, здесь с будущей бывшей супругой шли, а эту собачью кучку вообще позавчера видел… Разбудил демонов прошло-го, и они ссорятся.
       Сколько же я живу?!

       Площадь Репина, ее дом… Она переехала неизвестно куда. Подъезд казался больше… Но я почти жду дверного стука наверху – и она пойдет навстречу, двенадцатилетняя…
Раскольников колокольчик дергал. Понимаю…
       Ой, вот этот скол дерева перил я помню! Пальцем касался так же, когда шел к ней… Или мне хочется, чтоб помнил – так острее?.. Может, даже на штукатурке что-нибудь нацарапано в ее адрес? Нет, всё вроде свежее: Алиса со звездой вместо первой буквы, что-то про «Зенит», AC/DC…
       Руины. Одни руины. Нелегок писательский хлеб!

       Каждый писатель – шаман. Он оживляет мертвые предметы.
       Сначала приходится убивать. Живое, неуловимое – нужно расчленить и обездвижить. Образ памяти или мимолетную мысль превратить в слова – сухие символы, намертво приколоченные к бумаге. Они буквально ничем не похожи на описываемое.
       То же у художников. Даже самый махровый реалист, рисуя яблоко, занят подлинным колдовством: из солнечного фрукта хищно тянет и выбрасывает соки, цвет, запах – а остальное, будто катком, пластает по листу. Вместо увесистого вкусного плода – труп, испачканная графитом плоскость.
       А затем творится Чудо: труп оживает.
       Оживлять слова чертовски трудно. Они плоские и черные, в глазах рябит. Главное – способ жизни у них другой. Описав что-то, нужно немедленно забыть оригинал и научиться мыслить двухмерно; буквами и абзацами; дышать не носом, а фразой. Слова и звуки начинают диктовать свою правду, свои оттенки смысла. «Трудно» в начале этого абзаца похоже на «труп» строкой выше, они аукаются, между ними нитка. Можно нитку порвать (заменить «трудно» синонимом), исказится нюанс. Надо? Не надо? Что подскажут слова?
       Порой приходится надолго откладывать текст, чтоб свежими глазами разглядеть его собственную жизнь, ритм и душу – и позволить развиваться органично. Садовник не творит яблоню, он лишь помогает ей расти.


       Читать дальше
Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz