сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 16
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 25.06.2017, 13:27

стр.1  стр.2  стр.3  стр.4  стр.5  стр.6  стр.7  стр.8  стр.9  стр.10  стр.11  стр.12  стр.13  стр.14  стр.15  стр.16  стр.17  стр.18  стр.19  Вторая часть


 

Дурслет

       Вечером лакировал ножны к новому тесаку – красивому, с плексигласовой ручкой на болтиках. Эффекты необходимы; а поскольку сама просила нож в доисторические времена – значит, это подействует… Ночью простыня комом – как тогда, перед разлукой. Что-то будет!
       Утром папа сказал:
       - Особенно там не выпендривайся.
       Я ответил без убеждения:
       - Ага…
       Зябкий воздух изгнал недожеванные сны. К ней я всегда хожу пешком: преодолевать Ее Дорогу – тоже счастье. Но нынче некогда, пусть трамвай трудится. Может быть, тут она сидела. Или вон там, спереди…
       Что я так волнуюсь всякий раз у ее двери? Разве она не моя? Ведь привык уж вроде, каждый день видимся – нет, снова медлю, наслаждаюсь ожиданием…

       - Приветик.
       - Ой… Ты чего в домашнем? – опешил я. Она беззаботно отмахнулась:
       - Я и не етая! И не надо так смотреть, всё успеем!
       Дамы ели, я разглядывал комнату в непривычно-таинственном сумраке. Настольную лампу впервые вижу горящей: якобы керосиновая, ручку вертишь – свет растет. Как в дедовом саду, но подделка… Зеркало помнит наш лучший миг – когда реальность едва не преобразилась…Сервант отблескивает, будто гора драгоценностей в темной пещере… Мне эта комната открылась, она божественна. А они живут и не чувствуют, где…
       А вот доказательство моей причастности этому чуду – мраморный воин и кинжал. Я свой здесь!
       В прихожей не вытерпел, нож показал. А она ответила без увлечения:
       - Хвастун.
       Странно. Неадекватная реакция…

       Полтолпы Финляндского вокзала – наши. Школа едет на туристический слет. Старшеклассники бренчат на железострунках; может, мне там перепадет одна? Ага, размечтался…
       Места в электричке вокруг нее забили девчонки. Ладно, хоть не парни… Над крошечной бабусей – рюкзачина здоровенный на полке, и шнурок висит. Киселев шепнул:
       - Дерни за веревочку – старушка и отколется…
       Русская народная фраза потом надолго вошла в обиход.
       В Лемболово школа гигантским удавом переползла рельсы и подтянулась к обелиску – что-то насчет войны. Нас выстроили, и началось муроприятие: Ниныванна гнала какую-то муру, мы якобы принимали… У леса это особенно противно.
       - Юль, сумку давай, – попросил я, когда мы двинулись.
       - А я уже Эдьке обещала.
       Это еще что?! Спелись! Он подвалил с другой стороны:
       - Ну что, давай.
       Юля взвесила нас, властью упиваясь – и выбрала меня. Вот так, и нечего!.. Оп! Кирпич у нее там, что ли? Ладно… Но что за фигня? Впрочем, Ухоплан уже тащит чью-то чужую и к Юле не липнет. Джентльмен херов…
       Нет, я недурен: куртка потерта, на поясе клинок. Десантник! Тут я на павшую березу наступил – а она сгнила, оказывается. Обманная кора поехала, и я за ней. Что-то треснуло, свежестью овеяло неподобающее место…
       - Кофанов жопу порвал! – заржали девки из параллельного. Ой, как славно, что она вперед ушла, не слышит!.. Герой. С дырой. Придется из обеих сумок строить оборонительное сооружение.
       Сырой лес, тропинка в венах-корнях – там неспешно течет деревянная кровь. Скоро совсем окоченеет. Хвоины в капельках. По морде выходит хлестко, мокро, когда впереди ветку отпустят…
       Вот наконец пригорок с кострищами.
       - Давайте палатку поставим… – предложил я.
       - Куда спешить-то?
       - Надо… А иголка с ниткой есть?
       Штопать, сидючи в трусах на виду, недесантно.
       Строители оказались те еще. Брезент долго дерготился туда-сюда, вздувался и опадал, как медуза огромная, насилу успокоился – и я влез в зеленый интерьер. Портной из меня тоже… Через три минуты зыбкие стены рухнули, но я успел – впрочем, ненадолго: штаны скоро опять расползлись. Ну и похрен: я боец, а не Слава Зайцев!
       Юля тюкает топориком. Шанс!
       - Чтобы разрубить, бей не поперек, а наугол, – говорю. – Дай.
       - Вот еще!.. Ну на.
       Я старый мастер, летом научился в Комарово. И класс показал: так пополам, так кору снимают, так обрубают острие… Надо же позор штановый отмыть! Она надувала губки, хмурилась, потом отобрала топор – но тюкала уже по-моему.
       Начались зачеты: по компасу ходить, палатку злополучную ставить на время, даже похлебку в котелке оценивало начальство, обжигая язык… Дурслет, короче. Солнце сочится сквозь дым, оранжевый ствол сосны пленочкой лущится, если потереть; холодновато – конец октября все-таки! – зато без комаров. Время так плотно распределили, что даже на Юлю его не осталось, издали смотрел.
       И тут ей приспичило канатную дорогу. Что это такое, я не понял – но, разумеется, последовал.
       А это над речкой протянули трос, причем с крутого обрыва. Речка-то мелкая, но вместе с долиной получилось метров сорок, с изрядным уклоном. Высоко… Ладно, не сдаваться же на девочкиных глазах! Я сбегал на «базу» воткнуть нож, чтоб не выскользнул – хотя лучше бы в ножнах укрепил спиченкой какой. Поздно догадался… Физрук уже взнуздывал желающих ременной упряжью с карабином на брюхе. Крепки ль те ремни?.. А тросик не лопнет?.. Вечная слава мне, конечно, обеспечена – но знаете ли…
       Лечу! Как кордовая модель – привязан, но свободен! Классно-то как! Глубоко внизу речка вьется…
       А может, я ракета. Уж слишком стремглав. Я коснулся троса рукой, чтоб тормознуть – жжет, сволочь! Это мне потом объяснили, что нужно карабин повернуть, чтоб терся сильнее. Спасибо, конечно, вовремя…
       Я вонзился в дерево словно снаряд, к тому же одной ногой. Искристый туман зарябил. Будто током долбануло. Вишу пузом вверх и не отцепиться, силы отказали. Кукла… А на другом конце троса напряженная Юля: она следом, меня ждет. М-да. Очень, очень героическая сцена…
       Чудом подтянулся на локте и отщелкнул карабин, кулем шлепнулся. Не вставать бы… Бреду к обратной переправе – бревну через речку. Улыбочка юродивая. А сверху орут:
       - Время! Время!
       Точно! Мы ж соревнуемся…
       Над бревном вместо перил опять трос. Везет мне на них. Значит, можно опереться – иначе на кой он висит? Но подвел меня здравый смысл: трос привесил какой-то кретин, потому что был он как резинка. Я качнулся, трос услужливо пошел вместе со мной – и я плюхнулся в ледяную воду. Супермен… Так по дну и доковылял. Еще по обрыву нужно влезть (веревки свисали), и я ничуть не удивился бы, оборвись веревка и здесь. Я сегодня необычайно эффектен.
       Меня забыли. Мокрый, рваный, хромой неудачник! На Юлю и смотреть боюсь… Лишь Вовка Смирнов  помог стащить прилипшие сапоги, чтоб воду вылить, и довел до «базы». Мы раньше даже не дружили… Отдал мне запасные штаны – треники пошлые. Не в мокрых же переться…
       Темнело. Школа сворачивалась и утекала в лес. Пока я развлекался с тросиками, наши сожрали весь суп, и в животе тоска… Э! А клинок где?!
       Мой знаменитый нож сгинул. Вот щель в бревне, а его нет… Я еще верил в человечество, и потому долго щупал траву – может, упал просто? Ага…
       Сумка – гиря: полна мокрых тряпок. Юля без внимания. Жизнь пропала…
       Жизнь-то ладно, а вот дойду ли? Нога как зуб болит! В лесу тяжелый страшноватый сумрак, наши уперли далеко; спасибо, Киса дождался. Ковыляем на голоса, я бодрюсь и понемножку расхаживаюсь. На поясе ножны пустые… Догнали своих. Я даже потребовал снова Юлину сумку, она отдала равнодушно и тут же поволокла чей-то рюкзак.
       Так. Значит, она бессердечная. Я полюбил не того человека. Видит же, что расшибся – и хоть бы слово!..  Но рюкзак ведь чей-то тащит – значит, не сволочь? Помогает же кому-то! Может, просто не поняла, что я долбанулся всерьез?.. Так хорошая она или плохая?
       В электричке сама заготовила мне место рядышком. Другое дело! Может, и не очень я сегодня – но все равно герой. Я же всё это вытерпел! Чужие грязные треники, кед без шнурка (нога не лезет иначе) – это шрамы мои боевые. Шрамы украшают мужчину.
       - Граждане, билетики готовим!
       А, ну это ничего, не страшно. У меня есть «туда-обратно». Э… В мокрых штанах… Я вытащил кашицу целлюлозную, словечка не разобрать. Что-то я сегодня прекрасен от начала до конца…
       Лихорадочное оживление в отсеке. Юля и девчонки изобретают вранье для контролера, нервный смешок. Какой стыд! Она пытается меня спасти, а не я ее…
       - Давайте правду скажем, – решил я. Так и вышло. Контролер улыбнулся и ушел.
       А город близится. Смех смехом, а на ногу не ступить… Привыкла к безделью. Я принялся расхаживать ее, хватаясь за спинки сидений – однако до двери едва доковылял. И тогда Юля отобрала обе сумки. Я возмутился, но она вдобавок подхватила меня под левое плечо. Любит! Ах, черт возьми… Но стыдно до крайности – я же беспомощен, как младенец! Цепляюсь за вагон, на стеклах грязь мясистая… В трамвай влезли втроем с Ухопланом, и меня она отнюдь не предпочитала. Черт… Но сумку-то волокла!
       - Знаешь, как по-латински «большая свинья»? – выдал третий лишний. – Свинтус грандиозус.
       Она смеется. А ведь «грандиозус»-то – он!
       От своей остановки я похромал к дому, она мне рукой помахала. Вдвоем уезжают куда-то…

 

 

 

Последствия дурслета

       И вот вползает сын в чужих трениках, всклокоченный и бледный, нога сзади волочится… Последний день Помпеи! Конечно, меня поклялись никуда больше не пускать. Ну, это пустое… Разумеется, папа напомнил свой совет не выпендриваться. Кто спорит… Спасибо, Юлечка позвонила через четверть часа:
       - Ты как?
       Помнит! Не задурил голову проклятый Ухоплан! Девочка моя милая… Но щиколотка почтенна – толстая, справная, как купец первой гильдии. Вдруг перелом?.. И поползли мы с папой в ночь. Я висел на нем и на палке от швабры.
       В травмпункте на Крюковом канале обожженные, резанные, хромые подробностями делились – красочно так… Бинты кровавые… По стенам смачные плакаты с вывороченными костями, глазами вытекшими, пузыристой ошпаренной кожей. Чертовски убедительны эти картинки страданий! – значит, и мне не избежать…
       - Пап, у тебя был перелом?
       - Нет.
       А, ну ладно! Значит, кого-то сия чаша минует.
       Дурслет туманом заволокся, будто давнее кино или сон. Лампы люминесцентные гудят, нога гудит тоже, глаза закрываются, а кругом калеки… Гофман такие сказочки писал.
       Врач ногу мял, дергал, отправил на рентген.
       - Растяжение.
       Слава богу! Завтра в школу, к Юлечке! Но внезапно ногу обмотали гипсовым валенком, смирновские штаны усрали. Неделю дома торчать! А там Ухоплан живее всех живых…
       Возвращались страшно. Тяжелый гипс пришлось держать на весу, одной ножкой прыгать – и она заболела через десять метров… К счастью, на набережной скамейки есть, мы падали на каждую. Папа ведь тоже тот еще атлет: порок сердца у него…
       Вернулись в два ночи. Спать было крайне неудобно.

       Утром сияло какое-то бесцветное солнце. Я осторожно бродил по пустой квартире, дожидаясь конца уроков: проявится она как-нибудь?
       Звонок в дверь. Юля!
       - Почему ты не пришел?
       - Загипсовали…
       - Всего-то?! – и она побежала вниз по лестнице.
       - Стой! Ты куда! – я выскочил на площадку, гнаться немыслимо. – Стой, черт возьми!
       Дверь внизу хлопнула. Да что ж это?! С такой злостью умчалась! Все-таки не любит… Я застонал от тоски, качаясь, как дурак, на круглой гипсовой подошве.
       Звонить страшно – вдруг опять нарвусь на железное «Как хочешь»? Но и так невыносимо.
       - Это ты? Привет.
       Вроде ничего голос, с мякотью.
       - Ну почему ты ушла?
       - Нельзя же так… Я беспокоилась… Нужно было утром позвонить, – сказала она незнакомым печально-наставительным тоном. Так мама упрекала папу, когда он задерживался.
       - Ты приди, пожалуйста, сегодня, – попросил я.
       - Посмотрю… Может быть…
       Вечером она действительно зашла ненадолго. Я пообещал всегда звонить, если что.
       И завис на скучную неделю. На гитаре играть неудобно: нога качается, как неваляшка…
       Вышел в школу. Гипс ни в какой ботинок не влезал, пришлось в тапке хлюпать под дождем. Папа примотал веревкой к подошве доску – но она мгновенно слетела.
       Сесть в школьном коридоре негде, и я стоял, задрав больную ногу на колено здоровой – как флейтист Джетро Талл, о котором тогда и понятия не имел. Цеплялся при этом за стояк батареи, потому что по школе шлялись сквозняки, а верхняя одежда запрещалась (немудрено, что болели часто). Когда кто-то ржал, я молча отодвигал штанину, показывая гипс – обычно помогало.
       Недели через две каменный валенок сняли.

       А перелом-то случился – и пострашней, чем в костях. Может, потому, что боец из меня вышел хреновый… Ее отношение ко мне неуловимо изменилось – во всяком случае, не помню, чтоб она подходила или заботу какую проявляла. Один я висел на своей батарее…
       Юля отдалялась. Разочаровал я ее чем-то, или в седьмом классе долгая верность невозможна? Реальной перспективы я и сам не видел: до свадебного возраста шесть лет, что угодно может стрястись… Но всё ж два месяца счастья, разорванные целым летом разлуки – это маловато.
       Земля проваливалась. Сидели мы вместе по-прежнему, она шепотом просила подсказок, улыбалась – но после уроков исчезала. По телефону отвечала невнимательно, сама не звонила – хотя однажды предложила вдруг вместе сходить в магазин за чертежной папкой.
       - Подождет, – отрезала мама. – Текст прочитаешь и поедешь.
       Дался ей этот инглиш! Сама ж признавалась, что после университета забыла его без практики почти напрочь!
       - Я должен помочь, Юля ждет на улице!
       - Ты и так только о ней думаешь, скоро двойки начнешь получать.
       Возможно, катастрофа – которая создала во мне кучу добавочных комплексов и сильно испортила дальнейшую жизнь – произошла бы в любом случае. А может, и нет… Однако этот случай точно был последней каплей.
       Вырвался лишь спустя полчаса. Юля в малиновом плаще недовольно ходила по площади:
       - Что так долго?
       Не к лицу мужчине мямлить про презент индефиниты… Тут откуда-то вывернулся одноклассник Сеньковский.
       - А, Димочка! – обрадовалась она. И пошла с ним, весело болтая. Я топал сзади уверенно, как купец толстобрюхий. «Ладно, нешта, пущай поболтают», – думал я великодушным басом. С отеческим каким-то чувством глядел.
       И зря…

 

 

 

Эон 5. Бросила

Катастрофа

       Потом заболела матимачеха. Отличный предлог! Дабы ее навестить, класс свалил с последнего урока и растянулся по улице. Юля болтает с девками, мне ни слова – привычно уж…
       Конечно, мы не спешили. Еле нашли драную дверь с закрашенным номером, но звонить не стали, а полезли по лесенке наверх, в затхлую темноту чердака – привет из пиняевской эпохи. Что-то она подозрительно много с Сеньковским… Иголка свербит в груди, почти не больно, но настойчиво. Тусклое оконце выхватывает из мрака отопительную трубу и лопату с остро обломанным черенком – словно копье торчит кверху.
       Люк на крышу! Я влез одним из первых, за мной Сеньковский – и руку ей протянул. Неужели… Боже, как отвратительно: ее кисть, хищно схваченная чужой ручищей! Всё… Она ему публично отдалась… Смотрит сквозь меня, я бессилен – только не зареветь бы…
       Киселев что-то спросил. Я не понял, я в пещере какой-то, капли гулко бьют со сталактитов. Меня здесь нет, это не со мной всё, лишь чудится, в книжке вычитал. Забавно как: пещера черная, и крыша одновременно, бездонная пропасть над головой, Исаакий отсвечивает, лица какие-то знакомые… Почему так смешно?
       Навстречу загрохотал суровый дядька в полушубке, и мы живенько ретировались на чердак, потом к училкиной двери. От силы минуту пробыли наверху. Значит, это было нужно только затем, чтобы я четко и ясно увидел ее измену. И небо свидетель – не даст забыть. Теперь, глядя в него, я всегда буду думать не о крыльях, а о мерзком рукопожатии.
       К училке зачем-то все же позвонили, она растрепанная открыла, удивилась неприятно – и не впустила. Как во сне тягучем.
       Возвращались они под ручку. Не помогла пещера. Игла колет нестерпимо, сдохнуть бы сейчас… Унизительно как, боже! – моя Юля – идет с другим – на глазах у всех! Я свернул к дому, и трамвай прогремел, я взглянул невольно – они у окна воркуют. Он едет к ней!..
       Дома никого, за окном солнце. Я лежал, зажмурясь, чтоб ничего не видеть – а солнце поливало меня красным светом. Ему было совершенно все равно.
       Мир пустой. Откуда машины шумят за окном – их же нет?!
       Муха под люстрой летает зигзагом, будто иероглиф вычерчивает. Почему не плавно? Зачем острые углы? Что бы ей не отдохнуть, причалив к берегу?
       Может, это правда иероглифы, она пытается мне мысль какую-то сообщить? Да разве ж я пойму…
       Они вдвоем на Репина… Зеркало их отражает…
       Прочь эту мысль!! Подохну…
       Попытался жить, нашел сказки Шергина – и они меня слегка вытащили.

       Доброжелатели кидают свысока:
       - Да брось! У тебя этих девчонок будет еще…
       Может быть. Да вот только модель поведения формируется именно в начале. И если первая любовь принесет жгучую боль, вырваться из зажима будет очень трудно.
       Я не ошибкой выделил «Бросила» в целый эон. Событие заняло час, но последствия рухнули громадные. Меня бросили! Я неполноценный! Мне можно зверски вмочить неизвестно за что – и я ничего не могу поделать!
       Такое вот началось мироощущение. Оно резко повлияло и на мои отношения с девушками, и на жизненный успех вообще: я стал обломистом. В полосе влияния этого жестокого облома я провел лет десять; я назвал это «постбондаренковским шлейфом».
       А тогда полнота жизни прервалась, и я поневоле заинтересовался окружающим миром.

 

 

Кратковременные вожди

       Брежневский «застой», относительно стабильный и благополучный период, – ничто иное, как трупное окоченение. Тело умерло, но еще не разлагается, оно твердо, как статуя.
       Советская страна жива была при Сталине. Страсти кипели, разворачивались события, самое яркое из них – Отечественная война. Именно поэтому многие ностальгируют по Иосифу Первому: при нем интересно было. Вроде альпинизма – страшно, но дух захватывает. Смерть Государя поразила всех, потому что люди чувствовали: с ним умирает Советская Россия. А какая Россия придет взамен, неизвестно – причем до сих пор.
       Хрущев – это агония. Очень бурная однако (по инерции): мы ухитрились запустить Гагарина и едва не развязали Третью Мировую (Карибский кризис). Однако душа – то есть вера в коммунизм – уже выскользнула, замены ей не нашлось, и советский строй скончался. Страна легла на цинковый стол и замерла до поры, пока еще не разлагаясь.
       Брежнева сменил период Кратковременных вождей. Генсеков выбирали патриархально: самого старшего из Политбюро. А младшему там было семьдесят…
       Киселев как-то спросил:
       - Знаешь, как убили Черненко?
       - Разве его убили? – ужаснулся я. Но он продолжал:
       - Стреляли в упор. Упор упал. Черненко тоже упал и умер.
       Анекдот, то есть. Только несмешной. Потому что правда… Когда в очередной раз нас выстроили, и Ниныванна привычно напялила скорбную мину:
       - Дети! Комсомольцы! Советский народ и всё прогрессивное человечество понесли тяже… – мне было очень трудно. Сдерживаться. Бес какой-то толкал, страстно хотелось даже не хохотать – ржать как лошадь!
       Нет, дедушек на непосильной должности мне даже жаль. Ходить не могут, говорить не могут – а им страной руководить… Но еще жальче Ниныванну! Ей ведь тоже хотелось ржать – и уж совсем было нельзя…
       А может, ей ржать и не хотелось. Тогда ее жаль особенно…
       Прежнее руководство догнивало так красноречиво, что и комментарии не нужны.
       Нет, действительно – почему поздним Союзом руководили исключительно старики? Вся система власти оказалась в руках людей глубоко пенсионного возраста. Они словно чувствовали, что молодежь нельзя пускать к рулю, что молодежь всё развалит. Это ясный признак умирания Системы; поддерживать ее можно было, лишь законсервировав, не допуская ничего нового.
       И они были правы. Первый же относительно молодой – его настоящая фамилия «Гробачев» – мигом всё угробил…
       Да, геронтократическое Политбюро было обречено. Систему власти следовало менять. Однако я уверен, что можно было сделать это, не разрушая Россию; тому доказательство – китайский вариант. Но для этого была необходима новая концепция власти и пути страны, а людей с широким и ясным мышлением, способных ее выработать, не нашлось.
       Перестроить страну плавно, без катаклизмов было можно. Но чрезвычайно трудно. Она слишком завалена была трупными массами, остатками от гниения прежнего строя – вонь и теперь ощущается. Я даже не представляю, кто бы справился на месте Горбачева: Наполеон? Александр Второй? Бисмарк? Ой, вряд ли… Так что, наверно, ни в чем последний генсек не виноват: его просто угораздило очутиться у руля, когда корабль притащило уже к самому водопаду.
       Кстати, то же самое было и в семнадцатом году. Естественное умирание романовской России ощущалось весь XIX век, отсюда революционные настроения. (Именно так. Декабристы и народовольцы не подтачивали страну, они сами были порождены ее умиранием.) Вскоре после отмены крепостного права Россия окоченела. Разрушительное гниение стало лишь вопросом времени.
       Безумное испытание мы вынесли. Две России – романовская и советская – умерли за один многострадальный ХХ век. Их трупы мы тащим на себе, оттого нам так тяжело двигаться…
       Теперешние власти омерзительны: ловят рыбку в мутной воде, обогащаются на народном несчастии. Но бардак создали не они, и исправить ситуацию они бессильны – даже если б честно хотели этого. Потому что неведомо, какая нынче зарождается Россия. Бардак пока неизбежен.
       В конце 80-х сути событий не понимал никто. Отношение народа к происходящему выражал стишок:

                        Пройдет, как дым, вся эта «гласность»,
                        Россия вспрянет ото сна,
                        и вот тогда госбезопасность
                        припомнит наши имена…

       Но на демонстрации нас гоняли по-прежнему. Сначала мерзли на канале Грибоедова, а по проспекту Майорова текла человечья река. Скучали под матерные анекдоты, били из рогаток плывущие по каналу шарики – дожидаясь очереди влиться во «всенародный поток». Так происходило всегда; почему нельзя было просто являться на полтора часа позже?..
       Затем ползли по проспекту, поперечные улицы и даже подворотни наглухо перекрыты милицией. Коров так гонят на мясокомбинат… Мы пытались веселиться, втихаря хлопали чужие шарики. Рогатки начальство изымало, но мы насобачились привязывать резиночку непосредственно к пальцам левой руки. Если что – мигом сдернул и в карман!
       Не перебесившийся физик (старый козел тридцатилетний) притаскивал гитарешку и натужно шептал пошлые палатковые песни; девки таяли и шли с ним под ручку. Моя злодейка тоже… Куда их отношения заходили дальше, мне неизвестно; но сплетни рождались.
       Не успевшим увернуться всучали транспаранты. Таскайся с ним полдня… Нам с Киселевым впарили двухручное полотнище с какими-то белыми словесами, и он спросил, каламбуря:
       - Ну что, кому нести ческую партию?
       Мы кое-как доперли словоблудие до Дворцовой. Тащиться с ним назад стало совсем тошно, мы завернули в некий дворик, сунули тряпку на палках в лифт и отправили к небесам. Кому-то был сюрприз…
       - Видал, что на Артиллерийском училище написано? «Наша цель – коммунизм!» – сказал Киса, и мы отправились слоняться. Типичное поведение тогдашней молодежи.
       Впрочем, нет. Типичным было равнодушие, по анекдоту: «Знаешь, чем комсомольцы 30-х годов отличаются от комсомольцев 80-х? Тем было всё по плечу, а этим всё по х…» Киса же постепенно делался диссидентом, то есть Родину хаял с удовольствием, выискивал и выпячивал ее недостатки. К счастью, пока нечасто – потому общаться с ним было можно.
       Он жил вдвоем с матерью в громадной квартире возле Кировского театра. Комнат формально три, но прихожая и переходы поражали своими размерами, превращая интерьер в анфиладу залов. В одном проходе выстроили лесенку, там вторым ярусом разместилась еще одна комната; а высота потолка позволяла наверху и внизу стоять во весь рост. Рояль в дальней комнате вовсе не казался громоздким, места оставалось полно.
       В диссиду Киса, конечно, ударился не сам. Как-то мне довелось видеть его отца (несмотря на развод, они общались) – из него антисоветчина валилась мутными клочьями, к каждому слову. Вот где источник… Отца звали Александр Яковлевич, советская власть издала несколько его книг по фотоделу.
       А дедом был знаменитый Яков Семенович Киселев – единственный адвокат, которому советская власть дала орден Трудового Красного Знамени и опубликовала его судебные речи. Национальность, конечно, имел юридическую (к вопросу о «государственном антисемитизме в СССР»). Его имя, эффектно выгравированное на металлической дощечке, красовалась на двери квартиры моего друга.
       А теперь попытайтесь объяснить их ненависть к коммунистам…
       Любопытная деталь: внутри старого дивана валялось собрание сочинений Сталина. Больше ни в одном знакомом доме я подобных книг не видел.

       И ведь, как ни смешно, только мое поколение способно ответить на капитальные вопросы: «Кто мы?» «Куда идти?» Мы угодили ровнехонько на этот перелом (как брюхом на доску) и застали две эпохи. Наши родители в основном сформированы социализмом. Кто младше лет на десять – видели только «демократов», не с чем сравнить. А мы и того хлебнули – но были достаточно пластичны, чтоб воспринять новое.
       Может, кто-то из нас все же предложит что-нибудь умное?


       Читать дальше

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz