сайт Алексея Кофанова
Беспричальные берега 15
Меню сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 19.10.2017, 21:14

стр.1  стр.2  стр.3  стр.4  стр.5  стр.6  стр.7  стр.8  стр.9  стр.10  стр.11  стр.12  стр.13  стр.14  стр.15  стр.16  стр.17  стр.18  стр.19  Вторая часть

Встреча
       Не могу поверить: неужели я иду к ней? Столько раз за эти бесконечные месяцы я бродил к площади Репина, ноги тащили, а в душе зияла тоскливая пустота… Тот же канал, катер на привязи и палаццо вдали – но сейчас я ее вправду увижу. Как-то даже не настроиться на это: не верю. Сроднился со своей одинокой грустью.
       Ее лицо из памяти ушло. Насильно выуживаю только два заколотых красными шариками хвоста волос, остальное не дорисовывается. В последние недели лишь иногда, чудом вспыхивает передо мной ее образ, ослепит на мгновение – и утекает сквозь пальцы, не удержать…
       Страшно. Я признался ей в любви – чем она сейчас встретит? Как все-таки понимать ее последнее письмо?
       Ее подъезд. Аж ноги подгибаются от страха. Может, вернуться?
       Звоню. Шаги… Сейчас… Открыла ее мать.
       - Здравствуйте… А… где Юля?
       - Мусор выносит. Ты проходи, раздевайся.
       Ее прихожая. Всё как тогда, полжизни назад… Прозаично ужасно, Чуда нет… Божество мое – мусор выносит… Осторожно присел, расшнуровываю ботинок. Сзади стукнула дверь – и веселый голос:
       - Привет!
       Сердце пропало. Юля… Никогда ее такой не видел – в синем спортивном костюме, с ведром. Другая. Или та же? Память постепенно оттаивает, сравниваю реальное лицо с тем забытым отпечатком. Я немножко иной видел ее в своих озарениях. Подменили…
       Но ощущение обмана ушло, я быстро привыкал к ней теперешней. Пошла невинная приятельская трепотня: подружки, Боровичи, комаровское озеро… Ну да, а чего ты хотел? Она кинется на шею с криком «Лешенька, долгожданный»? А почему бы и нет, собственно…
       Ладно, раз приятельство, то и я по-деловому.
       - Можно мне будет на ваш магнитофон записаться? – спросил я у матери. – А то у нас нет…
       - Конечно. Приноси гитару.
       Поехали в Кировский универмаг, за всякой учебной мелочевкой. Я там никогда не был, теперь этот магазин тоже родной, с ней связанный… Толпы текут рекообразно, полно ровесников – рожи мрачные, ибо свободы осталось два дня. А у меня нирвана, равновесие сбывшейся мечты. Только жаль, на главную тему никак не вырулить. Вечно втроем, мига искренности не получилось – как тогда, в зеркале…
       - Завтра встретимся? – спросил я, не сомневаясь в ответе. Но Юля огорошила:
       - Завтра мы уезжаем в эту… как ее… в Прибалтике… покупать сапоги. Знаешь, дутые такие.
       Ну вот…
       - Опять как на три месяца ухожу, – пожаловался я на пороге. Она ободрила без желаемой печали:
       - Ничего, не на три месяца.


Темная ночь
       Послезавтра я пришел с гитарой. Меня встретили, как родного – спокойно и привычно. Вставили чистую кассету, мать объяснила:
       - Вот эти две кнопки нажимаешь – и играй. Захочешь послушать – нажми на «плау».
       Я быстро взглянул на Юлю, она меня поняла. Дамы удалились в кухню, а я стал записывать всё подряд, не забывая объявлять тщательно – «Вечер в Венеции», «Альгамбра», «Рондолетто», «Прелюд»… Странно: никто не слушает, а руки дрожат, как на концерте! Нажал на «Play» – и тишина… Оказывается, я писал в режиме стирания…
       Сыграл те же пьесы им. Юля молчала. Ее мать припечатала:
       - Без чувства. Ты не отличаешь веселых пьес от грустных.
       Папа то же говорит… Я возразил, переводя стрелки:
       - А вот есть такое понятие – свое лицо в музыке. Кто слишком разнообразен – у того нет лица. Например, у Пугачевой лица нет, она все песни поет по-разному.
       Так говорили дома.
       - Ну конечно, – отрезала мать. – Вот у Толкуновой лицо есть – всё одинаково скучно. Ты так хочешь?
       Я замялся. Это заявление казалось мне вопиющей безграмотностью, вроде «плау». Лишь когда я сам всерьез запел (через десять лет), я понял: права была буфетчица. В отличие от моих интеллигентных родителей…
       Ответить было нечего, но я гнул линию, чтоб казаться имеющим собственное мнение:
       - А Леонтьев – вообще кукла, марионетка, вроде этого… негра… которому кожу белую посадили. Однодневка, его через год никто не вспомнит.
       - Это ты с чужих слов говоришь! – еще жестче отрезала она.
       Я промолчал, потому что права была тетка. Чем дальше живу, тем она правее… Однако подумал: «Если с вами соглашусь – то с ваших слов буду говорить». В чем тоже, признаем, был прав.  
       А настоящее собственное мнение иметь в 12 лет, наверно, рано.
       Впрочем, слово «мнение» весьма сомнительно. «Мнимый», «мнить» – того же корня. Если человек долго хранит твердые мнения о чем-то, он их, скорей всего, просто затвердил – и именно с чьих-то слов. Потому что при активном, живом мышлении мнения постоянно меняются.
       Потом мать ушла:
       - Сдавать экзамены в институт торговли, – пояснила Юля. Пора и нам. Я уже нацелил гитару в чехол, но вдруг решился и запел «Темную ночь». В комнате сумрачно из-за дождя, настроение квелое у обоих – а так хочется чего-то настоящего! Мы вдвоем наконец, но счастье вечера перед разлукой никак не возвращается. Может, песня подтолкнет?.. На последних нотах дал особенно заметного петуха. Она сказала сухо:
       - Это не про нас.
       Ясно, не про нас: я же не на фронте! Но дело плохо: она что-то другое имеет в виду. «Детская кроватка» тоже мимо – но она и не об этом! А о чем?
       - Ладно, мне к Оксанке пора.
       Боже, почему она так холодна? Мы вышли под дождик, от которого у канала была гусиная кожа. Надо срочно топить этот лед горячими словами. Больше-то нечем! Я залепетал о том, как грустил без нее летом и как хорошо теперь; что она – счастье мое…
       - Не надо! – отрезала она и перешла на другую сторону, к холодной воде.
       Черт! Черт! Черт!!! Что происходит?! Нельзя про любовь? Но почему?! Я же летом писал – и она вроде не против… Как ее остановить? Не хватать же за плечи!
       Ушла, не оглянувшись… Катастрофа хуже лета: это может быть навсегда, и главное – за что?!!
       Так. Так. Ура, есть повод. Я ей за готовальню вчера должен остался. Рванул домой, бросил гитару, схватил рубль. Прибежал к Оксанке (однажды был у нее, перегородка в комнате из деревянных планочек) – она встретила приветливо. Добрый знак? Заговора нет против меня? Но Юля даже не взглянула. Стою, как бедный чиновник у Гоголя:
       - Вот деньги… Юль, я…
       Она взяла молча. Мелькал телевизор. Я тупо смотрел в экран; шумел дождь и их голоса. Что дальше? Приперся незваным, деньги отдал – свободен… Повод для встречи истрачен зря. Но уйти – это конец!
       Они пошли гулять, я поплелся следом. Зачем-то их понесло к школе, сели на скамейку, а я прислонился к морщинистому тополю и рыдал – слегка наигрывая, дабы разжалобить. Да, не по-мужски – но в отчаянии иного средства не нашлось! Песней и словами не пронять; чем еще?! Но оглядывалась только Оксанка… Я скорбно отвернулся – и прозевал их уход. Переиграл.
       Возвращался убитый, рыдая уже безо всякой игры – и без стеснения. Плевать, что подумают. «Говорят: любовь переходит в ненависть. Наверно, я теперь ее возненавижу».

       Взрослые снисходительно умиляются на детское чувство:
       - Надо же, лубофь! Прям как настоящие!
       А ведь всё наоборот. Это взрослый «роман» – блеклое подобие детского. Первые переживания не с чем сравнить, и они разрастаются до вселенских масштабов.
       Влюбился зрелый дядька – что он чувствует? «Наконец поцеловались с Танечкой! Ништяк! Только… Верка лучше целовалась, у этой техника слабовата…» «Светка меня бросила! Повешусь… Кстати, когда Люся ушла, было больнее».
       Я сравнивать не мог. А что значил этот ее «взбрык» – и теперь не понимаю…

       Дома я выждал ее путь – и позвонил, дрожа. Гудки будто палки…
       - Да?
       - Юля, я все же п-приду завтра?
       Ее голос мгновенно похолодел:
       - Как хочешь.
       - Ну можно я приду?
       - Как хочешь.
       - Я приду тогда, ладно?
       - Я же говорю: как хочешь. – Она положила трубку.
       Я упал на кровать в своем углу. Мамино присутствие уже не могло меня остановить – я снова заревел. Она тотчас пришла, положила руку на лопатки:
       - Что с тобой? С Юлей поссорились?
       Ну, и что ответить? Я с ней не ссорился…
       Я рассказал всё, отвернувшись к стене. Она меня утешила, но весь вечер я поминутно вздыхал. С тех пор ненавижу словосочетание «как хочешь».
       На другой день я ужасно волновался, идя к Юле – но она сделала вид, что ничего не случилось.

       В тот вечер кончилась моя инфантильность.
       Раньше жизнь лишь волокла, от моих решений и действий ничего не зависело (или по мелочи: какой длины ствол у пистолета делать, сколько по геогрызе получить… От этого не бывает по-настоящему больно).
       А тут скрутило, что не продохнуть – но если приму верное решение, всё станет хорошо! Поневоле начнешь всерьез относиться к своим действиям…
       Чтобы стать взрослым, надо прежде всего ощутить ответственность перед собой. Для этого, увы, необходимы крайне болезненные встряски. Лишь своей шкурой ощутив, как много зависит от твоих решений, ты научишься ответственности и перед другими.


Легкая жизнь
       «3 сент. Опять сижу с Ней. Мало соображаю, хотя и алгебра».
       Это подлинная запись – еще не дневник, так. Одна из немногих вешек, остальное слилось в искрящийся поток счастья; я плыл в нем безвольно, беспричально, неведомо куда. Почти ничего не помню: я слишком жил, чтоб запоминать.
       Мы каждый день бывали друг у дружки, звонили вечерами, почти на всех уроках сидели вместе. Тут лицо недоступно: на доску пялюсь, как баран – и видны лишь ее руки, слегка испачканные синей пастой – красивые, беспокойные, в непрестанном движении… Даже не глядя на нее, имитируя интерес к уроку, я купался в ее волнах, ловил малейший шорох с ее стороны, чувствовал дыхание.
       Не раз она отдавала мне свой надкушенный буфетный пирожок. Близость небывалая, потому что обычно я брезговал таких штук, даже с родителями. Наши отношения ведь никакого интима не знали, мы никогда не целовались, я и касался ее лишь случайно…
       Однажды я причащался таким пирожком по дороге с урока музыки. Никак не пойму, зачем вообще этот предмет. От нас училки сбегали каждый месяц, и занимались мы в основном обливанием из брызгалок… Но на сей раз слушали Лунную, и нам поведали даже, что Бетховен посвятил ее некой Джульетте. И вот я вкушал Юлин священный объедок, а девки ржали в ее адрес:
       - Тебе Кофанов стихи сочинит!
       Она смеялась:
       - Не слушай их!
       Да и правда. Неужто стану такой дурью маяться, стишонки какие-то кропать?! Любовь – дело серьезное, а стишки – ерунда.
       Вообще подкалывали меня охотно, но я ничуть не стеснялся своего блаженства. После десятой напрасной попытки погоготать над моими чувствами парням стало скучно, и они отстали.

       Дома, в одиночестве, мне родным стал грохот трамваев под окном: там могла ехать она. Пару раз я видел ее сверху – неужто не узнал бы ее плечи и два милых хвостика?

       Мы шли по Исаакиевской. Небо клубилось, клубилось, серые кучи наползали на голубизну – и вдруг ударил дождь при ясном солнце. Струи засверкали серебряными цепочками, речка вспенилась весело.
       Потом тучи съели солнце, и собор нахохлился, как большая мокрая ворона. Машины шумели покрышками (от них вода отлипает, как скотч, и трещит), пузыри рождались на лужах и скользили, пока следующая капля не прихлопнет. Лужи надо аккуратно перепрыгивать, чтоб Юлечку не обрызгать; а на голову я мешок надел вместо зонта. Она смеялась.
       Пересекая мост, она вдруг коснулась моего локтя. Я инстинктивно отдернулся – и потом лишь понял, что она хотела взять меня под руку. Как я жалел!
       В автобусе нам обоим было мокро и противно – и это особенно сближало. Я сказал голосом совести:
       - Неудобно к тебе да к тебе… Я, пожалуй, домой поеду.
       Но она глянула так, что я предпочел замолчать.
       Палаццо хмурое. В ее подъезд вхожу бестрепетно, как в собственный.
       - Если тебе действительно нравится эта разгильдяйка, – сказала ее мать, – ты хотя бы следи, чтоб она не прогуливала занятия!
       Фраза согрела. Конечно, «нравится»! Это слово тоже переросло себя, стало самостоятельным волнующим существом – как и «любимая моя». Многие слова тогда преобразились, начали означать Юленьку. Однажды я долго любовался вывеской отдела Гостинки «одежда для девочек»: слово «девочка» стало родным и милым. От «Боровичей» не один год вздрагивал в приятной тоске…
       Хотя просьба дурацкая. Как я могу «следить», если целиком от нее завишу?
       - Леш, иди сюда! – позвала она из своего угла.
       - Идите есть! – позвала ее мать. Я затрепыхался посреди комнаты – кого слушать?! – и пробормотал:
       - Стою, как витязь на распутье…
       Тут совсем растерялся: дурацкая двусмысленность вышла, распутный витязь. А где же я распутный? Наоборот. Может, чересчур даже…
       Мать ушла. Юля включила Челентано и начала изящный танец. Я столбом стоял и любовался. Тогда она обняла свою талию моими ладонями и положила руки мне на плечи. Пришлось подчиниться ритму. Тело ее ощущаю, глаза лукавые в упор, чуть приоткрытый рот… Итальянец хрипловато поет про нас, будоражит:
       - Soli…
       Э, нет! Такое ощущение мне знакомо. Нельзя! Это волнение постыдное, его не надо; оно к кому угодно может быть – только не к ней. Иначе чем она от других отличается?!
       - Какой ты неуклюжий…
       - Будешь со мной танцевать на новогоднем?
       Она загадочно улыбнулась:
       - Посмотрим…
       - Ну будешь?
       - Ладно, буду!
       На полгода ее любовь гарантирована!
       Она упала на диван, руки раскинув, и смотрела завлекательно. В кино обычно после этого сверху падает мужик, а дальше неизвестно: камера отъезжает. Что же мне делать? Она просто притомилась или ждет от меня чего-то этакого? Как ее поймешь? А если и ждет – вовсе не хочу я лапать бесцеремонно свою мечту! И вот я стоял неловко и смотрел в ее сияющие глаза. Как тогда, перед разлукой, в зеркале – но немножко уже и не так. Недостает чего-то.
       Я не узнал, чего она хотела. И сейчас не знаю. Не дождавшись реакции, Юля отправилась готовить перекус.

       Странно.
       Юля занималась в театральном кружке – и звала меня с собой. Но я этим почему-то ничуть не заинтересовался… Была ведь прекрасная возможность чаще встречаться! И актерство впоследствии сильно зацепило меня, пять лет я жил этим очень увлеченно.
       Но тогда я этого берега вообще не заметил – что уж говорить о причаливании…

       Я старался не задумываться: счастлив был как никогда и боялся неловким движением порвать пелену. И мечты об авиации куда-то испарились. Теперь мне для полета никакие крылья не нужны!

       Читать дальше
Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz